Труды Льва Гумилёва АнналыВведение Исторические карты Поиск Дискуссия   ? / !     @
Stolica.ru
Реклама в Интернет

История ислама

Август Мюллер

Книга третья. ОМЕЙЯДЫ

Глава IV. ТРЕТЬЯ МЕЖДОУСОБНАЯ ВОЙНА И ПАДЕНИЕ ДИНАСТИИ

Религия воздействует на народ в двояком направлении. Составляя, в сущности, проявление высших стремлений национального духа, определяющее их форму и дарующее содержимому потребное ограничение, она одновременно носительница иррационального, так сказать, элемента нового идеала, приносящего с собой новообращенным безусловное обещание разрешения всех задач грядущего прогресса. Таким образом, каждая вера служит неизменно образовательным целям народа, серьезно к ней относящегося. Едва ли какая-либо другая религия по сравнению с исламом имеет больше прав на это. И какой успех! Нечто необычайное ≈ на первый взгляд. Аравия всем обязана своеобразному очарованию личностью и пылом религиозного одушевления Мухаммеда, горсти отважных и выдающихся голов.

Вместе с победой вероучения как бы чудом снято было сразу древнее заклятие, препятствовавшее доселе арабам приобщиться к высшей цивилизации и занять подобающее им место среди остальных народов. Расщепленность нации на сотни племен и отделов, завистливо пожирающих друг друга, не подвигавшейся ни на шаг вперед по целым столетиям, устранено единым условием ≈ всеобщего подчинения абсолютному властелину веры ≈ Аллаху. Перед ним не было высших, никто, стало быть, не имел права косо взглянуть на другого. Хрупкие стрелы собраны сразу в могучую связку не поддающегося излому целого, и с насмешкой поглядывает молодой народ на бессильные попытки состарившихся наций сломить их совокупность. Но от подобного воспитания, произведшего столь великие чудеса, солоно иногда приходилось человеку простому. Беспокойная юная нация бежала из школы при первой возникшей междоусобной войне. Пришлось тогда поневоле отложить на время нравственное влияние катехизиса, не послушали бы все равно; прибегли к иным мерам ≈ бисквитам и розге, дабы заставить, по крайней мере, учеников смирно сидеть. А что думала про это толпа, лучше всего показала вторая междоусобная война. Новые повторения насильственных поползновений прямо грозили, что все разлетится в прах, если не погулять хорошенько палкой по непокорным спинам. И действительно, тогда только, когда установленная по персидским образцам полиция стала посредницей, успокоилась наконец юная нация. И вот, во времена Аббасидов мало-помалу спасительное учение начинает действительно овладевать умами. Между тем сколько драгоценного времени было потрачено даром; воспитанники слишком постарели. Они ищут себе места, которое по их природным дарованиям могли бы занять в мире, и должны удовольствоваться в конце концов ролью помощников другим для проведения своих запоздалых планов.

Мы видели, как Омейяды, при всем своем мирском настроении, из-за тонкого расчета продолжали неустанно покровительствовать людям, принадлежавшим к умеренной партии правоверных. Немало, кажется, трудов положили Зияд и Хаджжадж, дабы ╚привлечь веру в страну╩ для своих добрых принцев. Но по приказу, понятно, она не так-то легко водворяется. Из любви к мирским интересам современные властелины самовольно отвернулись от веры старинных сподвижников пророка, стали гнать их и преследовать: и вера по всей справедливости не пожелала им служить. К тому же при подобных обстоятельствах, в главнейшей, а пожалуй, в сущности, и единственной подпоре династии ≈ Сирии, слишком хорошо знали друг друга, чтобы можно было рассчитывать чего-либо добиться притворной набожностью. Поэтому все зависело от того, как бы опять не сцепились кайситы с кельбитами, подобно тому, как это случилось по смерти Язида I. Устранить же этот взрыв страстей после битвы на ╚луговине Рахит╩, когда все сильнее внедрялась ненависть между обеими партиями, могло только личное влияние и прозорливая мудрость самого халифа. Таким образом, всякий раз при появлении у кормила правления слабого властелина или же непредусмотрительного политика неприязненные племенные группы неизбежно должны были прийти в столкновение. А так как совокупность обеих партий и составляла собственно ту силу, которая необходима была для сдерживания религиозных и национальных контрастов, то за их разладом естественно следовало постоянно и неизбежно усиление смут, в заключение же вспыхивали злокачественные восстания хариджитов и шиитов, персов и берберов. Во всех частях государства эти разлагающие элементы мало-помалу множились, и попутно с ними с головокружительной быстротой падало сирийское владычество, увлекая за собой и династию Омейядов.

Возможности бороться со столь великими трудностями прежде всего обязан царствующий дом главным образом Абд-аль-Мелику, из пятнадцати его сыновей четверо были халифами; Маслама, один из братьев, признаваемый всеми за замечательнейшего полководца ислама, при всех четырех тоже играл выдающуюся роль. Не следует также упускать из виду, что двое из упомянутых четырех халифов, Ва-лид и Хишам, принадлежали к самым замечательным властелинам изо всех, какие только вообще появлялись на Востоке. Однако даже и в подобной семье, располагавшей таким изобилием личных дарований, должны были попадаться более слабо одаренные лица. Между тем отношения йеменцев к кайситам становились чересчур обостренными, так что первая встречная ошибка могла стать вместе и роковой. Второй сын Абд-аль-Мелика, Сулейман, и совершил ее. От него начинается если не по внешности, то в сущности упадок владычества Омейядов. Отец его с самообладающей мудростью, что составляло вообще выдающуюся черту его характера, старался всеми мерами уравновешивать отношения между кельбитами и кайситами. Невзирая на то что последние и после битвы на луговине проявили еще раз у Хазиры свое враждебное настроение и подготовили власти довольно значительное затруднение, халиф вверил управление всем востоком кайситу Хаджжаджу; тот в свою очередь постарался насовать всюду своих родственников, положим, нисколько не в ущерб государству, и повытеснить отовсюду старейшин йеменцев, особенно же членов семьи Мухаллаба. Арабы юга выказали живейшее негодование, горько стали жаловаться на неблагодарность властелина, обязанного им троном, но в конце концов успокоились, когда халиф предоставил им завоевания и управление на западе. Как ни беззаветно продолжал Валид держаться Хаджжаджа, все-таки и он поостерегся что-нибудь изменять в сложившихся порядках. Халиф этот скончался внезапно далеко еще не старый [*1]. По воле отца покойному наследовал брат Сулейман. Он не умел жертвовать своими личными побуждениями благу государства, не обладал ни хладнокровием, ни мудростью своих предшественников. Изо всех качеств своей семьи новый властелин унаследовал опаснейшее ≈ надменность; он не был в силах побороть в себе страсти к наслаждениям и проявления внезапных прихотей. С Валидом был он не в ладах уже потому, что этот халиф, как и его предшественники, питал надежду лишить его преемства и передать наследие своему собственному сыну Абд аль-Азизу. Недовольные йеменцы, и во главе их Язид ибн Мухаллаб, не могший никак переварить потери управления богатой провинцией Хорасаном, примкнули, понятно, к грядущему властелину. Для Хаджжаджа слишком достаточно было поводов содействовать секретным планам Валида, но предусмотрительный властелин считал возможным привести их в исполнение, ввиду общей напряженности положения, лишь постепенно, не торопясь. Между тем вице-король сильно тревожился, он нисколько не сомневался, какая судьба ждет его, если Сулейман вступит на престол. Единственной молитвой в последние его годы было, вероятно, чтобы Аллах ниспослал ему смерть раньше кончины повелителя правоверных. Желание его было услышано: не прошло и полугода, как последовал за ним и Валид. Мщение нового владыки, от которого успел ускользнуть состарившийся вице-король, разразилось, как гром. Наступившее преследование единоплеменников покойного было тем беспощаднее, что неприязненные йеменцы слишком охотно напрашивались стать орудиями мести. Назначение Язида ибн Мухаллаба наместником Ирака не только уничтожило навсегда поддерживаемое до сих пор с таким трудом равновесие между кайситами и йеменцами, оно подало сигнал к гонению на самых уважаемых и заслуженных лиц, принадлежавших еще недавно к господствовавшей партии северян, притом в неслыханных доселе размерах, чего никогда не случалось и при забрасываемом несправедливо грязью Хаджжадже. Даже и этот неумолимый правитель ограничился только смещением сына Мухаллаба, а осторожный Абд аль-Мелик долго медлил утвердить решение своего наместника. Теперь не постеснялись даже с таким человеком, каким был Мухаммед ибн Касим, обновивший славу исламского оружия и только что приобщивший на дальнем востоке новые провинции к государству; с ним обошлись, как с заурядным преступником: выданного на руки личных врагов дома Хаджжаджа, его замучили в страшных пытках. Подобная же участь грозила и Кутейбе ибн Муслиму; тот умер, по край- ней мере, с мечом в руках, обороняясь как умел от внезапно нагрянувшего несчастия (96=715). Это послужило гибельным примером для всех тех, которые могли опасаться при новой перемене правления торжества угнетенной до той поры партии. Вообще редко случается, чтобы правление партии было благотворно; но при данных обстоятельствах было оно худшим из зол, ибо растущее ожесточение между обоими племенами неотразимо быстро передалось в средоточие центрального управления. И здесь также вскоре нижние слои вытеснили бывших верхними.

Все зло подобных отношений усугублялось еще кратковременностью царствования каждого из халифов. Сулейман (96-99=715-717) и Омар II (99-101=717-720) скончались на третьем году своего управления; Язид II (101 ≈ 105=720≈724) ≈ на пятом; Валид II, сын Язида II (125≈126=743≈744), ≈ на втором, а Язид III, сын Валила I (126≈744), лишь полгода процарствовал. Один Хишам (.105≈125=724≈743) управлял 19,5 лет. Каждая перемена правления начиная с Сулеймана, смотря по различным семейным связям каждого халифа с обеими партиями или по другим каким-либо личным мотивам, неизменно сопровождалась переменой внутренней политики, поэтому и оказалось, что в промежуток времени между 101 и 127, т. е. в течение всего 26 лет, пять раз переходила власть от одной племенной группы к другой. Между тем всякая перемена правления сопровождалась постоянно ожесточенным преследованием бывших доселе влиятельных личностей, поступавших с своей стороны прежде точно так же нисколько не лучше. Таким образом, в короткий период погибло, по большей части ужасным образом, множество почтенных личностей, а взаимная вражда между северянами и южанами возросла до необычайных размеров. Всякий, кто только рассчитывал на свое влияние, грозил прямо открытым возмущением, если только новый халиф казался ему и его друзьям опасным. Так, по смерти Омара II, в 101 (720), когда с воцарением Язида II кайситы снова стали у кормила правления, в Басре взбунтовался Язид Ибн Мухаллаб. Бунт широко раскинулся по преданным большей частью наместнику восточным провинциям, и, казалось, теперь же наступал уже конец сирийской гегемонии. На этот раз, однако, Масламе, надежнейшему мечу семьи Абд Аль-Мелика, удалось потушить мятеж. 14 Сафара 102 (24 августа 720) пал княжески надменный сын Мухаллаба в упорном бою поблизости Куфы, на берегу Евфрата. С его смертью было восстановлено вскоре спокойствие также в Басре и во всей Персии. Но когда Валид II осмелился казнить самым бесчеловечным образом заслуженного наместника Хишама, йеменца Халида Ибн Абдуллу Аль-Касрия, единоплеменники последнего восстали, провозгласили Язида III, двоюродного брата Валида, властелином и умертвили халифа. Вот когда действительно наступило начало конца. Отныне каждая из партий стала выставлять своего собственного халифа; сирийцы резались поминутно в открытой междоусобной войне, пока соединенные силы восточных провинций не нагрянули на них и не раздавили разом обе партии.

Неизбежным последствием усиления в высокой степени всех этих вечных раздоров была полная непригодность к управлению большинства халифов последнего периода. Уже среди сыновей Абд аль-Мелика замечается большое неравенство. Подобно Сулейману, и Язид И утопал в роскоши, которой он придавал, положим, некоторого рода благородную прелесть, ревностно предаваясь занятиям поэзией и музыкой, но, увы, едва вспоминал при этом о своем долге властелина. По смерти же Хишама стало совсем худо. Валид II был человек вполне ограниченный и помимо своего пристрастия к поэзии вовсе не казался даже милым бездельником. Был он попросту сладострастным и жестоким деспотом ≈ так, например, в основание своей семейной жизни положил он отвратительное учреждение евнухов. Насильственная смерть, закончившая его кратковременное управление, вполне им заслужена. Своим возмущением против законного главы семьи преемник его, Язид III, нарушил последнее, что могло еще служить во спасение: единство династии, так заботливо ограждаемое доселе в роде Абд аль-Мелика. И у него ни разу толком не хватило сил хотя бы беззаветной энергией поддержать свою узурпацию: новое восстание неприязненного ему наместника Армении, Мервана ибн Мухаммеда, и кайситов было немедленным ответом на его беззакония. Подобного пошиба люди были вообще неспособны справляться с необычайными трудностями положения; а положение к тому же было безнадежное. Два халифа, лучшие из Омейядов, страшно запутали его своими роковыми мероприятиями; оно усложнялось, кроме того, гибельными предшествовавшими событиями в провинциях. Положительно не стоит описывать в отдельности все превратности, постигавшие отдельных правителей, равно и гнусную борьбу кайситов с кельбитами. Остановимся с большим вниманием на царствовании лишь двоих ≈ Омара II и Хишама.

Омар II был сын брата Абд аль-Мелика, Абд аль-Азиза, того самого, которого ранняя смерть избавила от унижения быть устраненным насильственно от престолонаследия. Дабы склонить на свою сторону йеменцев, Валид назначил в 87 (706) Омара, постоянного их заступника, наместником в Медину. Человек глубоко и искренне набожный, образцового поведения по примерам пророка и его первых сподвижников, новый правитель сдружился с правоверными Медины, постоянно оскорбляемыми и угнетаемыми всеми остальными Омейядами. Эта дружба прежде всего возбудила живейшее неудовольствие Хаджжаджа. Из десяти набожных знатоков преданий Омар образовал возле себя совет, к которому постоянно обращался за всевозможными разъяснениями; этому же совету поручено было наблюдение за действиями чиновников из мирян. Вообще Омар управлял, руководясь кротостью. Понятно, слухи об этом распространились повсюду. Вскоре многие, имевшие основательные причины бояться гнева Хаджжаджа, бежали из Ирака в город пророка и находили безопасное убежище под сенью этого божьего человека. Беспощадный вице-король востока и не подумал с ним церемониться. Вследствие неоднократных жалоб Хаджжаджа халиф сменил в 93 (712) этого выродка семьи, своего двоюродного братца. Именно с этой самой поры ортодоксы начинают чуть ли не молиться на Омара, признавая в нем единственное и последнее упование на восстановление веры. Когда Сулейман заболел, то почувствовал потребность общения с набожным духовником, в надежде как-нибудь примирить совесть с предстоящим ему неизвестным будущим. Он призвал Омара, и этот последний не преминул раскинуть искусную сеть интриг. Кумир всех правоверных добился-таки своего назначения и признания преемником вместо ближайшего сына Абд аль-Мелика. Дать правильную оценку правления (99≈101=717≈720) этого достопримечательного человека не так-то легко. Обладал он, в сущности, характером весьма почтенным и стремился неуклонно поступать справедливо. Быть может, если бы власть его протянулась долее, он был бы в состоянии, усердно проводя в жизнь свои принципы, исправить гибельную ошибку, совершенную Сулейманом, который позволил себе жестоко преследовать кайситов. Во всяком случае, когда Омар сменил Язида ибн Мухаллаба с хорасанского наместничества, наказывая по заслугам этого великого расточителя государственных сумм, он не выдал его личным врагам на поругание и пытку. Нисколько не желал новый халиф выступать отъявленным врагом йеменцев, так что вверил, например, способному Самаху важный пост наместника в Испании. К сожалению, вследствие своего преобладающего благочестивого настроения все, касавшееся области политической проницательности, оставалось для него как бы замкнутым. И если нельзя оспаривать, что некоторые из его распоряжений оказали делу ислама важные услуги, зато почти все остальное, что только он ни делал, клонилось лишь к тому, чтобы расшатать в корне владычество арабов, царство которых стало, в общем, неоспоримо мирским. Недаром же римляне, самый опытный народ в делах широкой политики, считали основным положением, что каждое государство может быть поддерживаемо теми лишь средствами, которыми пользовалось с начала своего существования. Омар же захотел заменить самые существенные основы управления преемников муавии сентенциями, понадерганными им из корана и преданий. И если бы еще это в сущности похвальное намерение применяемо было осторожно к делу, с по- ниманием истинного смысла существовавших тогда обстоятельств! Но набожный халиф так зарылся в излюбленных изречениях окружающих его ортодоксов, что ни разу не подумал о необходимости проведения в этот греховный мир руководящих идей корана хотя бы с некоторой рассудительностью. По его безыскусной логике выходило так: Богу угодно, а потому и следует этого же самого добиваться. А как желательно было Богу, чтобы был управляем халифат, показал Он правоверным слишком осязательно, когда через посредство рабов своих, Абу Бекра и Омара, подчинил исламу сначала взбунтовавшихся арабов, а вслед затем всю Персию, Сирию и Египет. Идеалом халифа, стало быть, сделалось чисто рабское подражание организации, которую даровал государству первый Омар, а недостойные его преемники исказили в главнейших ее чертах нечестивыми своими изменениями. Если вспомнить, однако, что все эти отмены нисколько не зависели от личного произвола, а вызваны были настоятельной силой обстоятельств, легко будет понять, что старинные законоположения подходили к государственному устройству Абд аль-Мелика и Хаджжад-жа все равно как корове седло. Но ни одной искоркой подобного сознания не освещалась, понятно, трогательно набожная уверенность этого странного человека. Вот и обнародовал он вскоре после своего вступления на трон приказ об отмене введенного при Хаджжадже предписания, по которому вновь принимавшие ислам союзники обязаны были уплачивать казне по-прежнему подушный налог. Снова иноверцам становилось теперь весьма выгодно переходить в ислам, и набожный халиф, организовавший одновременно по всем провинциям бойкую миссионерскую пропаганду, мог духовно возликовать при виде возраставшего числа правоверных и на востоке и на западе; в самый короткий срок прибыло мусульман миллионы. Сперва было это, конечно, не искреннее по большей части обращение; но не следует упускать из виду, что вероотступничество наказывалось по первоначальным мухаммеданским законам смертью, поэтому раз примкнувшим к корану отрезывалось всякое отступление. Таким образом, через два поколения, во всяком случае, все новообращенные становились настоящими муслимами, поэтому перевес исповедников Аллаха над иноверцами благодаря эдикту Омара действительно значительно стал преобладать, а попутно государственная касса страшно пустела. Второе новое распоряжение еще значительнее увеличило недобор. Однако даже и сам Омар понял, что восстановление старинного запрещения правоверным владеть недвижимым имуществом ныне невозможно, по форме по крайней мере, ибо нельзя же было потребовать земли назад от всех владевших в провинциях уже более 70 лет имениями. Осуществление такой меры по многим причинам было немыслимо; вот почему к этому в высшей степени опасному эксперименту даже и не приступали. Между тем постановлено было все-таки, начиная с 100 (718/19), воспретить мусульманам всякую дальнейшую покупку земель. При этом ортодоксальному халифу показалось необходимым отменить непристойное в его глазах равенство перед законом правоверных и союзников, и он повелел отныне не взимать более хараджа с имуществ, все же неправильно приобретенных прежде мусульманами, а обложить их значительно меньшей десятиной с доходов. Это произвело, несомненно, еще большее умаление государственных доходов и было, кроме того, в высшей степени непрактично, даровав характер ненавистной привилегии имущим по отношению к тем, кто никогда не обладал имуществом. Что же касается некоторого вознаграждения последних упорядочением системы распределения годового дохода, оно не имело существенного значения, ибо это содержание было относительно невелико, хотя стоило правлению громадных сумм, принимая во внимание массы новообращенных. Ко всем этим мероприятиям, страшно истощавшим общественную кассу, присоединялось еще новое повеление, хотя и продиктованное человеколюбивым побуждением, но оказавшееся в высшей степени безумным. Предписывалось все суммы, оказавшиеся излишними, незаконными поборами с подданных, возвращать потерпевшим. Случались ли отдельные применения закона на практике, нам неизвестно, одно можно заметить, что едва ли могло бы прийти в голову самому бесчестному чиновнику лучшее средство для безнаказанного грабежа общественных касс.

Нетрудно, кажется, понять, что многие из этих распоряжений возбудили неудовольствие в широких слоях, а каждое отдельно и в совокупности должны были повести к полнейшему упадку финансов. И действительно, каким-то чудом стали исчезать государственные суммы. Так, например, до нас дошло, что податные доходы Ирака сразу упали, так что эта богатейшая провинция не была более в состоянии покрывать расходов на собственное управление и потребовались на этот предмет добавочные суммы из государственной казны в Дамаске. При подобном ведении дел и та вскоре опустела. Между тем наступила неотложная потребность в деньгах, приведшая к самым гибельным последствиям, о чем будет сказано ниже.

Пожалуй, еще грознее для существования династии было ослабление строгости в управлении, сдерживавшей доселе различные религиозные и национальные противогосударственные стремления. Что делать! Существовал неопровержимый факт, что сабля представляла необычайно острое доказательство, когда приходилось убеждать отщепенцев. Не следует поэтому добродетельно громить Хаджжаджа и его приверженцев за то, что они так часто прибегали к этому всеразрешающему способу. Оно и поныне обычно на Востоке, да и у нас долгое время повсеместно пускалось в ход. К сожалению только, все представители подобного воззрения упускают из виду одно, что идеи невещественны и голову им снести невозможно. Добились правоверные властелины одного, что никто более уже не осмеливался громко исповедовать мысль о верховной власти общины, никто также публично не признавал более себя защитником прав Алидов [*2] на халифат. Но идеи не вымерли, пока еще в демократических слоях Ирака тлелась искорка старинного гордого арабского духа, а у персов коренилось еще национальное нерасположение к чуждым им завоевателям. И вот, едва только успел ослабнуть тяжелый гнет, сдерживавший в покое до кончины Валида хариджитов и шиитов, обе партии почти одновременно подняли снова головы. Уже при Сулеймане начало подготовляться брожение в различных местах. Его наместник в восточных областях, Язид Ибн Мухаллаб, был слишком аристократичен, чтобы пускать в ход бывшие в моде при Хаджжадже мелочные полицейские меры, а при Омаре старинная строгость не имела уже более места. Неудивительно поэтому, что в 100 (718) появился в Ираке, на восток от Тигра, человек по имени Вистам, другие называют его Шаузеб, и стал снова проповедовать учение о несуществовании иного решения вне Божеского. Набожный Омар нарочито писал к своему наместнику в Куфе, чтобы он не трогал проповедника, пока тот не прольет крови. Новому хариджиту в короткое время удалось собрать множество приверженцев, неоднократно разбивал он высылаемые теперь против него войска. Только при вступлении на трон Язида и удалось рассеять мятежников (101=720) и восстановить на некоторое время спокойствие в Ираке.

Осторожнее хариджитов держались, и тем более были опасными, алиды. С тех пор как палачи Мус'аба постарались жесточайшим образом выбить из голов шиитов их ошибочную мысль, будто бы было возможно на место арабского владычества Омайядов воздвигнуть новое персидское государство под знаменами Алия, секта прикинулась мертвой. Лишь там и сям попадались изредка слишком убежденные люди, которые отказывались от проклятия памяти Алия, требуемого настоятельно Хаджжаджем от некоторых наиболее подозрительных шиитов. За это заплатили эти несчастные жизнью, а остальные стали еще боязливее и сосредоточенней. Тем не менее по всем восточным провинциям мало-помалу стал разветвляться тайный союз всех тех, кои взирали с благоговением на дом Алия как на единственное прибежище веры и единственную надежду на освобождение из-под арабского ига. Кое-где в незначительной какой-нибудь деревеньке, поблизости священных городов Мекки, Медины либо Кербелы проживали в полной безопасности внуки, а то и правнуки боготворимого зятя пророка, на которых по предначертанию Аллаха перешло наследие сана имама, истинного духовного главы. Одному Господу Богу была, вероятно, известна личность избранника, равно день и час, когда он выступит из непроницаемой для человеческого глаза сокровенности в качестве Махдия [*3], призванного для восстановления царства Божия на земле. А пока достаточно было пребывать в твердой уверенности, что к тому времени чистое учение непрестанно будет распространяться в тиши и в день освобождения верный народ воспрянет и одним ударом истребит безбожных. Таинственный мрак, в котором скрывались руководители движения, только подстрекал еще пуще романтические головы арабских шиитов, особенно же сильно воздействовал на персов индо-германского происхождения, исстари пропитанных в большинстве мистическими грезами. Быть может, сами алиды имели весьма слабое и неясное представление об объеме и значении пропаганды. Без сомнения, встречались между ними и настоящие заправилы движения, поддерживавшие связь с одной из личностей семьи пророка, которую готовились поставить во главе предприятия, когда наступит подходящее время для открытого восстания. Сомнительно, однако, чтобы алиды держали когда-либо в руках все нити тайного союза. Казалось, что та нерешительность, тот недостаток политической прозорливости, которые погубили Алия и его сыновей, унаследованы были и их потомками. Насколько плодовито было по внешности их поколение ≈ у Алия было детей 31 человек, а его потомки продолжали размножаться в подобных же размерах, ≈ настолько же ощущался исконный их недостаток в выдающихся личностях. Притязания на почитание правоверными семьи не были ими ни разу, правда, выпущены из рук. Но лишь только наступал в течение десятилетий благоприятный момент, представлявший для смелой и сильной личности повод к решительным действиям, обыкновенно не находилось никого среди них, кто бы сумел им воспользоваться. Если же какой-либо из необычайно отважных алидов и решался, то это происходило постоянно в самое неподходящее время. Таким образом, за редкими исключениями, история этой семьи почти во все эпохи представляет печальное зрелище пропущенных моментов и бесцельных восстаний, бесполезного пролития крови, сопровождаемого глубоко проникающим потрясением всего исламского мира. Несчастный род! Самым выдающимся его делом, казалось, было послужить вывеской лет двести спустя для одного дерзкого искателя приключений. Прикрываясь шиитизмом, ему посчастливилось смастерить один из удачнейших обманов, когда-либо совершавшихся во всемирной истории. Таковы были люди, в пользу которых со времени перемены духа управления еще ревностнее стало выказываться влечение многих в восточных провинциях. Поистине трудно было придумать более странную и вредную для выгод династии выходку, чем та, какую добродушно набожное настроение Омара II изобрело: он распорядился в 99 (717≈718) прекратить везде во время пятничного богослужения обычное проклятие Алия с кафедры. Очень понятно, что шииты отныне стали открыто исповедовать почитание своих святых; а по сложившимся тогда обстоятельствам это сопровождалось, само собой, и отрицанием власти Омейядов. Дальнейшие объяснения, кажется, излишни для того, чтобы понять, какой ущерб нанесен был уважению к династии благодаря этому повелению и вообще чрезмерному пристрастию, не раз выказываемому Омаром к алидам; для тех же, кто прилагал все старания к распространению учения шиитов, задача была значительно облегчена. Всего гибельнее оказалось для дома Абд аль-Мелика то обстоятельство, что в эту самую пору возник кружок прозорливых и не особенно добросовестных личностей, сумевших воспользоваться для своих целей существующей тайной организацией; эти лица вдохнули в шиитов непоколебимую энергию, чего именно и недоставало у потомков Алия. Мы уже ранее упоминали, что Аббасу (т. I), этому дальновидному и осторожному дяде пророка, посчастливилось передать своим потомкам весь свой своеобразный склад ума. Сын его, Абдулла, находился в первую междоусобную войну на стороне Алия. Когда же дела этого халифа ухудшились, Абдулла удалился в Мекку, а затем в Таиф, но не забыл при этом захватить с собой из бывшего своего наместничества Басры и государственную казну. Впоследствии он успел помириться с Омейядами и с жаром набросился на теологию. Он был первый богослов, подготовивший систематический материал для объяснения корана, и пользовался у современников великим личным почетом. Жаль только, что, гоняясь за славой, он возомнил, будто все ему доступно. Вот почему для многих трудных мест священной книги, самому ему непонятных, он придумал непозволительно сумасбродные объяснения, с которыми и до сих пор приходится поневоле считаться. Сын Абдуллы, Алий, выставлял напоказ в Дамаске и других местностях доходящую до пределов невероятия набожность; собственно говоря, он проводил на молитве целый день. Это нисколько не мешало ему, однако, подкапываться тишком под Омейядов. Но Валид не любил шутить; между ними возник открытый разлад, кончившийся для неосторожного высылкой из столицы. Изгнанник переселился в маленькое местечко, на юг от Мертвого моря. Именно здесь, по позднейшим преданиям, во времена халифа Сулеймана Абдулла, сын Мухаммеда ибн аль-Ханафия, ≈ стало быть, внук халифа Алия ≈ торжественно передал свои и своего дома права на имамат Мухаммеду, сыну этого Алия аббасида. Все это, понятно, лишь измышление аббасидских придворных историографов с целью убедить почтеннейшую публику в несомненном праве своих господ восседать на халифском престоле. Истинным остается только одно, что именно этот самый Мухаммед, отец родившегося в 104 (722) первого халифа аббасидов Саффаха, напал на благую мысль воспользоваться для своей семьи великим личным влиянием али-дов. С этой целью он добился соглашения между обеими ветвями семьи пророка, но аббасиды, разумеется, поступали так с предвзятой мыслью. Они задумали оттеснить потомков Алия, как только падет владычество Омейядов, дабы самим овладеть освободившимся наследием посланника Божия. Аббас и его сыновья, пользуясь всевозможными обстоятельствами, сумели скопить громадные суммы, меж тем как алиды были сущими младенцами в деле накопления богатств; им и показалось выгодным согласиться на предлагаемый договор. С тончайшим поистине коварством сумели аббасиды устроить так, что вновь открытая общая пропаганда приняла девизом неопределенно широкую формулу ╚владычества для семьи пророка╩. Таким образом, везде стали тайно вербовать прозелитов для хашимитов, т. е. потомков предка пророка Хашима: шииты, само собой, продолжали под этим понимать алидов, а аббасиды работали, собственно, для себя. Таким образом, пока шиитское ожидание переворота, а затем и стремление к нему все более и более распространялись тайком во всех их кружках, тем временем из года в год рыскали посланцы аббасидов по всему Востоку. Под купеческой или другой подходящей личиной проникали они и в кружки не шиитов, сея повсюду недовольство; особенно хлопотали эти люди о том, чтобы не прекращались раздоры между арабами северянами и южанами, по преимуществу же среди племен Мудар и Раби'а. С течением времени благодаря своим вероломным проискам посланцы эти успели вооружить против существующего правительства не только персидское население, но и большую часть арабских гарнизонов, примиряя их постепенно с мыслью о необходимости перемены династии.

Все это находилось, конечно, пока еще в зачаточном состоянии, когда после преждевременной смерти Омара [*4] и кратковременного управления Язида II вступил на престол четвертый сын Абд аль-Мелика Хишам (105≈125=724≈ 743). Властелин одинакового пошиба со своим отцом, он не преминул укротить усилившуюся распущенность, исправить последствия неподходящих мероприятий Омара II и, что важнее всего, прекратить расхищение государственных сумм, растрачиваемых одним халифом на богоугодные дела, а Язидом ≈ на развлечения. Тотчас же в 105 (724) он назначил Халида Ибн Абдуллу Аль-Касрия наместником Ирака. Хотя это был йеменец, но по способу управления мало чем отличался от кайсита Хаджжаджа. В течение 14 лет он успел совершить трудный подвиг, сохраняя все время внутреннее спокойствие в этой непокорной провинции. Менее счастлив был выбор халифом наместников на дальний восток. Ни брат Халида, Асад, ни его преемник не смогли бороться одновременно с мятежными тюркскими племенами, с раздорами среди арабских неприязненных племен и одновременно успешно следить за аббасидскими соглядатаями. Без перерыва вспыхивали бунты, велись открытые войны, а между тем хашимитская пропаганда продолжала успешно свою подпольную работу. В то время как здесь почти без исключения назначались наместниками йеменцы, так точно с 110 (728) наступило в Африке правление кайситов. Из этого видно, что Хишам усвоил правильную точку зрения, стараясь восстановить равновесие между обеими партиями. Одного только различия склада ума своих восточных и западных подданных, к сожалению, он не принял в расчет. Для Персии потребен был деспотический образ управления, другого от начала ее исторического существования и не бывало, а свободолюбивые и демократические берберы требовали внимательного и снисходительного обращения с собой. Между тем существовало значительное различие в образе управления йеменцев и способе действия кайситов. Первые, подобно семье Мухаллаба, знатные, щедрые и сравнительно мягкие, бывали нередко нерадивы, беспечны и расточительны. Кайситы же, наоборот, старались, подобно Хаджжаджу, строгостью, доходящей до жестокости, восстановлять везде внешний порядок и его поддерживать; особенно любили они беспощадно выжимать налоги. Первые становились популярными, последних боялись. Все шло бы еще сносно, если бы предоставить управление берберами кельбитам, а восточными провинциями ≈ кайситам. Хишам сделал как раз наоборот: сыновей Касрия послал в Ирак и Хорасан, а Убейду ибн Абдуррахмана, северянина из племени Сулейм, к берберам. И выходило, что, за исключением Халида, ни один йеменец не оказывал влияния на персов, а Убейда в Кайруване очутился именно не на своем месте. Не довольствуясь своим необычно грубым обхождением с берберами, он стал с первого почина дурно обходиться и с кельбитами. Таким образом, в арабском населении Африки, и без того не особенно многочисленном, был вызван раскол, который, во всяком случае, послужил ко вреду безусловно необходимого завоевателям обаяния. Во всяком случае, Убейда был удален в конце концов вследствие возникших громких жалоб со стороны обиженной партии, но его заменил опять кайсит, Убейдулла ибн Хабхаб (116=734). Была это в своем роде весьма почтенная личность и притом человек энергический. На ином поле деятельности его солидные качества ручались, несомненно, за блестящий успех. Хотя он положил конец злобному преследованию йеменцев, но с берберами стал поступать еще жестче; особенно упорствовал наместник в выжимании с них обильных податей.

Побуждали его к этому также и чрезмерные требования Хишама, вечно напоминавшего наместнику о высылке новых денег в столицу. У этого халифа дарования правителя, передают современники, портила чрезмерная скупость; в преданиях сохранились о ней презабавные образчики. Однажды, рассказывают, получил он от своего сына Сулеймана записку с просьбой заменить ставшего негодным лошака другим животным под верх. Хишам положил следующую резолюцию: ╚Повелитель правоверных осведомлен из твоего письма об упоминаемой в нем слабости твоего животного, но он полагает, что это случилось от недостаточного присмотра твоего за кормлением, вследствие чего и произошла незаконная растрата фуража. Пожалуйста, присматривай сам, может быть, тогда повелитель правоверных и сделает что-нибудь для твоей обстановки╩. Быть может, главной побудительной причиной скупости халифа была настоятельная потребность в мудрой бережливости. Расшатанные вследствие превратных распоряжений Омара и беспорядочного хозяйствования Язида II финансы требовали особенного внимания, тем более что бунты и войны, опустошавшие восток, поглощали почти все текущие средства и, вероятно, даже требовали значительных сверхсметных сумм. Как бы там ни было, государственная касса требовала от областей почти невозможного, и весьма вероятно, что денежные соображения имели главное решающее влияние в деле назначения кайситов на запад. Все же мероприятие это оказалось на деле в высшей степени роковым. Следует заметить, что миссионерские стремления Омара II встретили особенно блестящий успех среди берберов. Между тем новое правление потребовало теперь, опираясь на известное предписание Хаджжаджа, от новообращенных уплату поголовной подати, которую, собственно, по общим государственным законам следовало взимать лишь с иудеев и христиан. Не довольствуясь этим, поставленные кайситами должностные лица начинают производить всевозможного рода вымогательства, и самого вдобавок ненавистного свойства. Можно себе представить, как глубоко были возмущены африканские племена, привыкшие к гордой независимости, когда их стали понуждать для подарков влиятельным лицам в столице доставлять прекраснейших дочерей и отбирали из их стад лучшие образцы животных. Глухое ожесточение охватило сразу весь народ, а с ним вместе, по роковому стечению обстоятельств, началась и религиозная агитация. Словно по заказу сложилась она как раз под стать характерным особенностям нации, хотя, собственно говоря, была естественным продуктом всей истории омейядского халифата. Более 30 лет уже прошло, как началось преследование хариджитов. Словно за дикими зверьми гонялись за ними по всем восточным и центральным провинциям государства. Арабы нисколько не походили на персов. Секта почти исключительно вербовалась из рядов свободомыслящих бедуинов; не по ее характеру, да и бесполезны были эти деятели, молчаливо подстерегающие, копошащиеся по извилистым подземным путям тайных обществ. Поэтому всякий, кому неохота было, стиснув зубы, принижаться, должен был бежать на границы государства, а там, среди сражающихся с неверными войск ислама, не столько требовался катехизис, сколько искусство ловкого владения саблей. Вот почему и в северной Африке встречалось немало хариджитов, а гордое, свободное учение о верховенстве общины как раз подходило к демократическому самочувствию берберских племен. С поражающей быстротой учение хариджитов распространилось по всей стране, а с ним и мятежный дух против правительства, образ действий которого слишком ярко согласовался с нечестивостью его происхождения. Начались вскоре волнения, вспыхивали маленькие восстания, прежде всего в тех местностях, где сборщики податей вели себя чересчур без стеснений. Их, разумеется, подавляли, и Ибн Хабхаб нисколько не подозревал, что стоит на вулкане. В 122 (740) предпринята была большая экспедиция в Сицилию под предводительством Хабиба, внука знаменитого Укбы. Не раз и ранее этого мусульманскому флоту удавалось грабить на остро.ве, а теперь предполагалось совершить более основательный набег. Но едва войска удалились в поход, как вспыхнуло возмущение на крайнем западе, с необычайной быстротой охватившее одно племя за другим. Ибн Хабхаб послал сына Хабиба, Халида, со всеми находившимися под рукой войсками в Тангер, но численность отряда оказалась слишком недостаточной. В неравной борьбе пал Халид со множеством храбрейших и наиболее именитых предводителей. Возмущение беспрепятственно распространилось до Тлемсана. Здесь остановлено было оно на время подоспевшими из Сицилии обратно войсками Хабиба. На протяжении всего пространства, занимаемого ныне империей Марокко, берберы уже не признавали более власти арабов; отрезана была также от остальных частей государства и Испания. Там по-прежнему продолжались раздоры между арабами и берберами и все более дело клонилось к наступлению нового вооруженного столкновения. Всем этим поторопились воспользоваться немедленно влиятельнейшие люди этой отдаленной страны. Ухватившись за благовидный предлог тяжкой болезни наместника, действительно вскоре скончавшегося, они выбрали на его место из своей среды старца Абд аль-Мелика ибн Катана. Отныне продолжал он управлять именем Хи-шама, а на самом деле вполне независимо (123=741).

Когда вести о происшедшем пришли к Хишаму, он сразу понял, что следует напрячь все силы, дабы не потерять сразу совокупности владений на западе. Он направил 27 тыс. отборных сирийских войск [*5] прямо в Кайруван, к ним по пути примкнули в Египте еще 3 тыс. Столько же приблизительно оставалось еще и в Африке [*6], поэтому, казалось, армия была достаточно пополнена на всякий возможный случай. Но новые усложнения показали, что даже для энергии подобного Хишаму правителя бьшо не под силу побудить к единодушному действию все противоположные партии, сталкивавшиеся во внутренней жизни халифата. Рядом с кельбитами и менее многочисленными кайситами в старинных гарнизонах Африки и Испании находилось почти столько же лиц мединского происхождения. Со времени катастрофы 63 г. сыновья бывших союзников Мухаммеда (ансары, I т.) бежали толпами на запад. Здесь, при снисходительном управлении йеменских наместников, они могли избегнуть тех обид, коими грозил им Хаджжадж и его клевреты. С тех пор прошло 60 лет, они значительно размножились и представляли собой часть арабского элемента жителей, с которой необходимо бьшо считаться. Прибытие огромного войска, составленного исключительно из сирийцев, потомков тех, которые некогда так бесчеловечно хозяйничали в их давнем отечестве, ожесточенная злоба против которых и до сих пор не угасала в их сердцах, весьма понятно, должно бьшо их раздражать. Со своей стороны и сирийцы вступили во второй половине 123 (741) на африканскую почву с нисколько не скрываемым презрением к туземному гарнизону. Полудикие, презренные берберы, и те их победили ≈ вот и приходится, чтобы поправить дело, тянуться в провинцию самой гвардии повелителя правоверных, ворчали они. На место попавшего в немилость Ибн Хабхаба назначен был наместником всей провинции и главнокомандующим войск тоже, конечно, кайсит, Кулсум ибн Ияд. Был он старый, испытанный воин, к тому же считался человеком весьма рассудительным. Племянник же его, Балдж, уполномоченный в случае смерти главнокомандующего занять его пост, и теперь уже довольно самостоятельно командовал авангардом. При неоспоримой храбрости помощник военачальника отличался необдуманностью и надменностью, что еще более раздувало заносчивость сирийцев и повело вскоре к раздорам в африканском лагере. На первых порах Кулсум поселился в Кайруване и выслал Балджа с частью войск на соединение с Хабибом, остававшимся все время в Тлемсане. Вскоре затем получено бьшо от последнего послание к наместнику, преисполненное горькими жалобами на грубость и заносчивость сирийцев; со дня на день можно бьшо ждать в армии серьезных беспорядков. Сам Кулсум отправился теперь к войску. К сожалению, он поверил наговорам племянника на Хабиба, дошло дело до взаимных ругательств, чуть не превратившихся в открытую схватку обоих отрядов. Напутствуемая такими печальными предзнаменованиями, двинулась огромная армия, какую доселе Африка еще ни разу не видала, в глубь взбунтовавшейся страны. Берберы дозволили арабам двигаться беспрепятственно далеко на запад, до долины реки Себу. Здесь берберы обступили армию со всех сторон. Знакомый со страной и жителями Хабиб вместе с другими советовал окопаться; берберам пришлось бы тогда пробивать безуспешно стены головой. Балдж и тут оказался, понятно, всех рассудительней. С презрением отнесся он к такому бабьему ведению войны. Берберы казались ему сволочью, плохо вооруженной, полураздетой, с которой расправиться было легко одним натиском. Мятежники в самом деле не щеголяли одеждой, и вооружение их могло бы быть гораздо лучше, но их было столько же, сколько песку на берегу морском, и воодушевлены были они отчаянной отвагой, подст- рекаемые свободолюбием, религиозным фанатизмом и ненавистью к притеснителям. Не забывший еще своего горячего спора с Хабибом Кулсум и здесь совершил последнюю глупость, отняв у него команду над африканскими войсками и поручив ее нескольким сирийским офицерам, чуждым, а отчасти и неприятным местным солдатам. Сражение началось наобум; вперед сунулся, понятно, опрометчивый Балдж во главе сирийской кавалерии. Оказалось, не так-то легко было смять берберов; только после вторичной атаки удалось ему прорвать ряды неприятеля. Вслед за устремлявшейся все далее конницей брешь мгновенно замыкалась в этой необозримой толпе мятежников; а когда кавалерия вздумала повернуть назад, она была отрезана от своей пехоты плотной массой неприятелей, рассеять которую более уже не было никакой возможности. Между тем тысяча за тысячей полезли на арабскую пехоту, напирая всеразрушающей своей тяжестью. Отделы африканские, сражавшиеся вяло, были отброшены и обращены в бегство, а стойко бившихся сирийцев буквально задавили. Тут же на месте легла костьми треть могучего войска. Кулсум и другие сирийские военачальники вместе с оставшимся верным Хабибом пали геройской смертью, другая треть взята была в полон. Это было величайшее поражение изо всех когда-либо нанесенных иноверцами арабам. Повлекло оно за собой наибольшие бедствия и потому еще, что после случившегося под стенами Константинополя и Пуатье было это третье счетом, в котором Омей-яды терпели поражение от внешнего врага: к тому же оно произвело в рядах верных сирийских войск, единственной, можно сказать, силы династии, страшные опустошения.

По двум противоположным направлениям бежали избегнувшие смерти и плена. Пехотинцы, большей частью африканское войско, устремились к Кайрувану, валы которого предоставляли им временное убежище. Балдж со своей сирийской конницей бросился вперед через неприятельскую страну к морю, так как победитель отрезал ему путь к отступлению. Ему удалось укрыться в Цеуте и под защитой стен маленькой крепости отбивать атаки берберов. Когда же они поняли, что силой ничего нельзя сделать, то обложили кругом город и выжидали терпеливо, когда голод принудит арабов сдаться. Тщетно посылал Балдж посла за послом к наместнику Испании Абд аль-Мелику ибн Ката-ну, прося о присылке кораблей для переправы чрез пролив. Недаром наместник был по происхождению ансар. Тому назад 58 лет был он еще юношей, когда пришлось ему биться с сирийцами при Харре; своими собственными глазами лицезрел он опустошение Медины и все зверства, совершенные победителями. Теперь пробил час возмездия и для сирийцев; он наотрез отказал спасать от голодной смерти запершихся в Цеуте. Между тем берберы постарались разослать всюду гонцов с известием о своей великой победе; их испанские земляки тоже приободрились и заволновались: несколько позже и они восстали против своих неудобных господ. И здесь арабы оказались в меньшинстве. В короткое время их стали теснить, разбивать, прогонять; и Абд Аль-Мелик, несмотря на всю свою глубокую ненависть к сирийцам, вынужден был наконец перевезти Балджа со всеми его войсками ради спасения арабского владычества на полуострове. Действительно, совокупными силами удалось теперь осилить берберов. Но тотчас же после победы возгорелась новая междоусобная война между сирийцами и ансарами; в ней погибли сначала Абд аль-Мелик, а затем и Балдж (124=742), но в конце концов сирийцы одержали верх и стали жестоко хозяйничать в несчастной стране.

Поистине задача, перед которой внезапно очутился кельбит Ханзала Ибн Сафван, оказывалась почти невыполнимой. Разуверившись окончательно в пригодности кайситов в Африке, Хишам назначил его наместником в Кайруван (Раби II 124=февраль, март 742). Военачальник доказал, однако, что умеет стать на высоте положения. Две большие армии берберов надвигались с запада, когда он принял начальство. Неприятель собирался уже соединить силы своих отделов под стенами города. Ханзала задержал обоих предводителей на расстоянии дневного перехода от ворот города, завязав с ними переговоры, а сам между тем напал внезапно на слабейший из отрядов и рассеял его. Много труднее было сломить несколько позднее другую часть неприятельского войска, но арабам приходилось отстаивать свое существование; в случае поражения Кайруван не мог выдержать осады. Все население вооружилось. Наступил самый упорный из всех происходивших в Африке боев у деревни Аснам, в расстоянии не более мили от Кайрувана. Он кончился решительной победой Ханзалы, и власть наместника на некоторое время упрочилась в Африке (середина 124=742). Подобный оборот дел должен был повлиять и на Испанию. Тем более невыносимой становилась продолжавшаяся там междоусобная война, что с самого начала восстания берберов зашевелились также и христиане Астурии. Благоразумные люди обеих партий обратились по собственному почину к Ханзале, и в 125 (743) мог уже посланный им подчиненный наместник, тоже кельбит, Абу'ль Хаттар, переправившись через пролив, совершить торжественный свой въезд в Кордову. Его справедливое и умеренное отношение ко всем партиям и здесь дало возможность установиться на некоторое время сносному положению вещей.

Подобно тому, как на западе кайситы, так же точно и йеменцы на востоке наконец надоели Хишаму. Хорасан все еще не успокоился даже на время, и в самом Ираке не мог Халид сдерживать долее порядка. В различных местах вспыхнул в 119 (737) целый ряд возмущений хариджитов. Халифу показалось, что наместник не достаточно энергически поступает при усмирении их, а потому он был смещен и снова восток перешел к кайситам. Наср ибн Сейяр (120=738), получивший Хорасан, выказал действительно старинные племенные доблести: соединяя целесообразную энергию с мягкостью, он сумел поставить дело так, что не только арабы, но и турки снова подчинились и повиновались временно правительству. К сожалению, нуждаясь в надежных лицах, наместник вынужден был заместить все высшие посты своими единоплеменниками, мударитами, что сильно не понравилось не только йеменцам, привыкшим доселе везде выступать впереди, но и северянам из племени Раби'а. Так и осталась по-прежнему непогашенной старинная рознь, готовая снова при первом благоприятном случае пробиться наружу. Все же и здесь кое-что было достигнуто, внешнее спокойствие, по крайней мере, было восстановлено. То же самое совершено было и в Ираке в 120 (738) вновь назначенным наместником, кайситом Юсуфом ибн Омаром. Необдуманный и, во всяком случае, не широко еще распространенный заговор одного алида по имени Зейд ибн Алия, внука Хусейна, был подавлен (122=740) без особых усилий, а претендент умерщвлен. Таким образом, на 19-м году постоянной борьбы Хишам успел наконец отвоевать себе относительное спокойствие. Незадолго перед наступающей смертью, когда даже Испания подчинилась наместнику халифа, опять все обширное государство воссоединилось под скипетром Омейядов.

Недолговечно было, однако, это единство. Сдерживаемые доселе твердой рукой Хишама кайситы при вступлении на трон Валида II (125=743) сразу же набросились на йеменцев, а те в свою очередь ответили им умерщвлением халифа (126=744). Этим злодеянием подан был всем партиям по провинциям сигнал к беспощадному истреблению друг друга. Поставленный йеменцами Язид III почти нигде не был признан. Кайсит Абдуррахман, горя местью к Омей-ядам за дурное обращение и смерть отца своего Хабиба, восстал в Африке в 127 (745). Смелым налетом выгнал он старого Ханзалу из Кайрувана, затем продолжал неустанную борьбу с берберами и арабами, пока постепенно не овладел всей провинцией. В том же году, благодаря неосторожности Абу'ль Хаттара, возгорелась и в Испании междоусобная война между арабами севера и юга. Так как конец ее наступил спустя долгое время после продолжительного отделения провинции от халифата, мы отнесли ее к последней части нашего сочинения, в которой рассказана будет история самостоятельного развития арабского халифата на полуострове. Здесь достаточно будет только отметить, что начиная с 127 (745) и далее авторитет халифа не признаваем был более в землях за Триполи. Со времени сражения на Луговине (64=684), т. е. более чем 50 лет, в Сирии никто и не помышлял восставать против дома Омейи: теперь же отовсюду проносились клики: ╚держись, кайсит, прочь кельбита!╩. Снова двинулись от Химса оседлые в северной Сирии кайситы и обложили столицу. Недолго пришлось защищаться Язиду III (126=744) со своими йеменцами. Уже подходил с северо-востока Мерван Ибн Мухаммед, наместник Армении и Азербайджана, со значительным войском: оно росло по пути, кайситы примыкали к нему отовсюду толпами. Внук Мервана I, двоюродный брат Хи-шама, он управлял северными провинциями с 114 (732). Приходясь племянником Абд аль-Мелику и двоюродным братом четырем следующим халифам, он глядел спокойно до сих пор на чередование предыдущих властелинов. Теперь же наместник счел своей обязанностью устранением узурпатора восстановить единство дома Омейи, дерзновенно попранное через умерщвление Валида II. Но прежде чем он успел достичь пределов Сирии, Язид уже скончался (к концу 12б=осень 744), оставляя престол брату своему, Ибрахиму. Ни Мерван, ни кайситы, понятно, не захотели признать его. Химс снова заволновался. В 127 (конец 744) 80 тыс. приверженцев Мервана выстроились перед 120 тыс. йеменцев, занявших позицию у Айн Аль-Джарр, между Ливаном и Антиливаном, прикрывая собой столицу. Несмотря на значительный перевес предводимых сыном Хишама, Сулейманом, полчищ южан, Мерван одержал решительную победу благодаря несравненной стойкости своих солдат, а отчасти также неожиданному маневру посланной в обход неприятеля конницы (7 Сафар 127=18 ноября 744). Путь к Дамаску был очищен. Вскоре затем, когда слабодушного Ибрахима успели убедить отречься от престола, Мерван принял присягу жителей столицы (127≈132=744≈750).

Мерван II имел по всей справедливости полное право занять в ряду дамасских халифов место последнего из них. Хотя ему удалось, в сущности, разыгрывать роль властелина лишь в незначительной только части государства, но он держался своего титула с замечательной энергией и упрямством, даровавшими ему прозвание ╚аль-химар╩ ≈ осел [*7]. Почти шесть лет подряд боролся он во всевозможных концах государства с каждым вновь появляющимся неприятелем, и его отважная настойчивость достойна во всяком случае величайшей похвалы. Нашелся же наконец после ряда глупых и порочных ребят хоть один поистине человек, и династия Омейядов угасла, преследуемая несчастьем, но с почетом. Спасти ее не было уже никакой возможности, как только силы отчизны раздвоились в кровопролитной междоусобной войне. После того как силы йеменцев были временно сломлены, стали вспыхивать одно за другим восстания хариджи-тов и алидов. Ни на минуту не было Мервану покоя, а в беспрерывной борьбе мало-помалу изнемогли и его кайситы. Бесполезно описывать подробности каждой отдельной войны; достаточно наметить главнейшие события по порядку, со времени вступления Мервана в Дамаск в 127 (745), для характеристики тогдашнего положения государства. Испания и Африка были уже окончательно потеряны. В Сирии восстали жители Химса, окрестные йеменцы осадили Дамаск, в Палестине вспыхнуло возмущение, в Киннесрине взбунтовался Сулейман Ибн Хишам, Тадмор (Пальмира) тоже оказывал неповиновение, в Ираке возникли раздоры между племенами йеменцев, Мудар и Раби'а, сопровождаемые восстанием шиитов в Куфе и весьма опасным бунтом хариджитов под предводительством Дахака ≈ в Месопотамии; в Персии овладевают несколькими городами шииты; в Хорасане идет упорная борьба Наср Ибн Сейяра с йеменцами, замаскированными приверженцами аббасидов. Из приведенного перечня легко усмотреть, что с самого момента вступления нового халифа на трон почти не было места, где бы не бушевал бунт. Мерван тем не менее держался бодро. Одно за другим усмирил он восстания в Сирии, разбил и умертвил Даххака, подавил целый ряд дальнейших вспышек хариджитов в Ираке и Аравии. К 130 (748) он стал в достаточной мере властелином этих провинций, как вдруг произведено было нападение с другой совсем стороны, и силе этого напора он уже не был в состоянии более противостоять.

Пока еще Насру ибн Сейяру приходилось бороться, в особенности со времени возникновения восстания берберов (123=741), с арабами, подбиваемыми эмиссарами аб-басидов, становившимися все дерзновеннее, настоящие коноводы движения до самого 129 (747) укрывались где-то вдали; их личности и цели никому не были хорошо известны. Главнейшими приспешниками хашимитов, как оказывается, были Абу Муслим, неизвестного ≈ вероятно, персидского ≈ происхождения, и Абу Салама Хафс ибн Сулей-ман, вольноотпущенник. Во главе же всего заговора стоял вначале, после кончины аббасида Мухаммеда, последовавшей между 124 и 126 (742, 744), сын его Ибрахим. Когда же Мервану удалось захватить последнего в плен (130=748), делом стали руководить братья его, Абу'ль Аббас Абдулла и Абу Джа'фар Абдулла [*8], будущие первые халифы из дома пророка. Оба бежали в Ирак после пленения брата. Там же, где пребывал временный глава семьи, неизменно шныряли между ним и Хорасаном Абу Муслим и Абу Салама, подготовляя восстание всех врагов династии Омейядов. По мановению их работало 70 апостолов и разносились по самым незначительным местечкам через особых посланцев призывы: ╚к книге Божьей и к дому пророка!╩. Если же кто из шиитов спрашивал, действительно ли дело идет о потомках Алия, ему отвечали: ╚Нечего торопиться, сначала победа, а там сам Бог дарует владычество тому, кому надлежит╩. Между тем алиды не высказывались, напуганные примером несчастного их родственника, Зейда Ибн Алия, и по своему обыкновению не умели стать и теперь на высоту положения. Все более и более забирали аббасиды в свои руки все нити заговора. Наконец в 129 (747) все было готово. Наср Ибн Сейяр, втянутый в продолжительную войну с Джудией аль-Кирманием, главой йеменцев, вдруг узнает, что неподалеку от царского Мерва, столицы провинции, в городке Сефизендж вырос новый и опасный враг. Там Абу Муслим развернул 25 Рамадана 129 (9 июня 747) черное знамя, отличительный знак Аббасидов [*9], в противоположение белому цвету Омейядов. Со всех сторон стекались в лагерь мятежников подбитые за последние годы арабы йеменцы и шииты персы. Посланный Насром второпях небольшой отряд с целью потушить движение в зародыше был разбит тоже невдалеке от Мерва у Алина. С удвоенной быстротой стало распространяться возмущение. Пробовали было возбудить против хашимитов национальное чувство, указывая на их союз с персами, но и это не помогло. Раби II или Джумада I 130 (декабрь 747 или январь 748) принужден был Наср отступиться от Мерва ввиду превосходящих сил соединенных мятежников. Наместник поспешил через Серахс и Туе к Нишапуру, стягивая по пути оставшиеся верными отряды. Но полководец Кахтаба ибн Ше-биб, которому поручено было Абу Муслимом преследовать Насра, действовал энергически. Он нагнал и разбил наместника у самого Нишапура, так что последнему пришлось спасаться далее на запад. Только в Джурджане встретил он войска, шедшие из Ирака: несмотря на его настоятельные требования, они не могли ранее выступить, занятые все время подавлением смут у себя на месте. А теперь было слишком поздно. Храбрый наместник Мервана был разбит еще раз мятежниками 1 Зу'ль Хиджжы 130 (1 августа 748), а спустя три месяца этот мужественный человек скончался (12 Раби I 131=9 ноября 748) на пути в Хамадан, в мидий-ском городе Сава. Между тем и халиф, и наместник его в Ираке, Язид ибн Омар ибн Хубейра, поняли наконец всю великость надвигавшейся на них грозы. Все войска, какие только можно было собрать, все было двинуто навстречу Кахтабе. Но счастье окончательно повернулось спиной к Омейядам. Неудержимо двигались вперед войска хашимитов, у Испагани отбросили они войско сирийцев, взяли укрепленный Нихавенд (Шавваль 131=май≈июнь 749) и в то время, как особый отряд мятежников под предводительством Абу 'Ауна успел вторгнуться в Хузистан, Кахтаба прошел мимо стоящего лагерем у Джалулы Язида и направился прямо на Куфу. Последнему, однако, удалось нагнать форсированными маршами ускользавшего было неприятеля (Мухаррем 132=конец августа 749). Вскоре в одной из завя- завшихся стычек пал Кахтаба, но сын и преемник полководца Хассан разбил Язида и отбросил его к Васиту. Тут аббасидский полководец оставил наблюдательный за ним корпус, а сам поспешил к Куфе, которую сдали ему взбунтовавшиеся йеменцы (10 Мухаррем=29 августа). Отныне и далее этот город делается местопребыванием аббасидов. Они нашли теперь как раз подходящим выступить наконец из мрака и подготовить решительные шаги к своему преобладанию. Между тем в Хузистане появились посланные Хассаном отдельные летучие отряды, и Абу 'Аун мог беспрепятственно подняться вверх по Тигру туда, где около Мосула, опираясь на старинное свое наместничество на севере, Мерван еще раз успел стянуть большие массы войск. Язид Ибн Омар и не думал к нему присоединяться: получив только что строгий нагоняй, он опасался за личную безопасность в случае, если попадется в руки к халифу; впрочем, войск у властелина было больше чем достаточно, но они состояли отчасти из племен Куда'а, т. е. южан, и в решительный момент, когда дело дошло до сражения у великого Заба, они оказали неповиновение. Мерван был разбит (11 Джумада 11=25 января 750). Всякая дальнейшая надежда на благоприятный поворот судьбы была окончательно потеряна. Направляясь на Харран, где несколько дней тому назад угас в темнице аббасид Ибрахим, бежал халиф в Сирию, а за ним по пятам следовал неприятель, которому никто уже более не был в состоянии сопротивляться. 10 Рамадана (22 апреля) сдался Дамаск дяде Абу'ль Аббаса, Абдулле ибн Алию. Из исконной резиденции семьи своей Омейяд спешил дальше через Палестину в Египет. Но и эта доселе спокойная страна охвачена была всеобщим брожением. Мер-вану не удалось набрать значительных сил. Раз еще наседающий неприятель разбил халифа при Бусире, в верхнем Египте, невдалеке от Ушмунейна. Выслеженный изменой властелин был выдан и умерщвлен (26 Зу'ль Хиджжа 132=5 августа 750). В какие-нибудь несколько месяцев последовали за ним в могилу почти все остальные Омейяды. Победоносные Аббасиды повелели разыскивать их всюду и немилосердно истреблять там же на месте, где они будут найдены. В самое короткое время весь многочисленный род могучих некогда властителей исчез до последнего человека.

Ужасно, словно ударом землетрясения повергнута была во прах столь могущественная еще так недавно династия. Искренне верующие в ислам должны были узреть в этой катастрофе правосудное веление Аллаха. С лицемерным окриком: ╚мщение за Османа!╩ лукавые и необузданные сыны Абу Суфьяна лишили дом пророка наследия, прогнали старинных сподвижников Мухаммеда с места их родины, священной свидетельницы стольких подвигов веры. И вот снова раздался клич: ╚мщение за Хусейна!╩, и опять вступили в свои права потомки посланника Божия и его досточтимого дяди. Нечестивыми мирскими воззрениями вздумали Омейяды заменить набожное воодушевление к исламу. Они же сами устранили влияние веры на правоверных, и по всей справедливости преследуемые прародительским грехом арабского язычества погибли, возбудив взаимное мщение и племенную смуту между кайситами и кельбитами. История, однако, не отмеривает вину людскую по масштабу догмата. Она старается уразуметь как причины, так и размеры противоположных направлений, в борьбе которых совершается поступательное движение хода развития человечества. Падение Омейядов открыло исламу свободный путь ≈ величие, которым обладала арабская нация в неподдельной своей чистоте, отныне спешно клонится к закату. Но арабизм и самое гордое поколение старинной Мекки не исчезают окончательно: ярости аббасидских преследований избег молодой отпрыск семьи угасших властелинов. Он предназначен подготовить на дальнем Западе возрождение и дома своего, и народа. Прежде, чем мы, однако, повстречаемся с новой династией Омейядов в Испании, нам следует пока проследить дальнейшие судьбы народов Востока, подчиненных отныне потомкам и родственникам пророка.

Примечания

[*1] По различным известиям, было ему перед смертью 43, и во всяком случае не более 50 лет.

[*2] Потомков Алия.

[*3] Аль-Махдий ≈ покровительствуемый (Богом).

[*4] Разумеется, его преемника Язида обвинили в отравлении. Омейяды имели полное право быть недовольными Омаром: все, что он ни делал, подкапывало власть династии. Но с другой стороны, все вообще, что известно об Язиде II, этом милом, легкомысленном, беспечном человеке, не дает никакого повода признавать его ни с того ни с сего за отравителя. Весьма возможно, что Омар погиб неестественной смертью. Между Омейядами было много способных на подобное деяние.

[*5] По другим же известиям, только 12 тыс.; но так как все источники принимают совокупность войска в 30 тыс. и едва ли можно допустить, чтобы в Египте, Барке и Триполисе нашлось свободных сил 18 тыс. для службы вне страны, то я предпочитаю число, приводимое в тексте (Dozy. Histoire des Musulmans d`Espagne2 I.,244; Fournel. Les Berbers, 1,291).

[*6] Общее количество в 7 тыс. (Fournel и др.) несомненно преувеличено. Едва ли можно было собрать и на всем западе 40 тыс. после поражения Халида.

[*7] Ср. образное представление того же уподобления по отношению Аякса Теламона, Илиада XI, 558.

[*8] Оба, одинаковые по имени, отличаются только по прозвищам.

[*9] Отныне характеризуются партии различной окраской мундиров и значков; сверх вышеупомянутых двух вскоре выступают ≈ красное хариджитов и зеленое алидов.

 

Stolica.ru

<< ] Начала Этногенеза ] Оглавление ] >> ]

Top