Труды Льва Гумилёва АнналыВведение Исторические карты Поиск Дискуссия   ? / !     @
Stolica.ru
Реклама в Интернет

История ислама

Август Мюллер

Книга пятая. АББАСИДЫ И ФАТИМИДЫ

Глава III. АЛИДЫ, ИЗМАИЛИТЫ, КАРМАТЫ

Всеобщие причины, которые ускорили с половины III (IX) столетия распадение халифата ≈ упадок народной силы, благодаря расслабляющему влиянию цивилизации, охватившей все слои; все увеличивающаяся роскошь жизни больших городов; неурядица, хозяйничанье преторианцев и бездарность большинства халифов; высасывание соков у населения на потребу расточительного двора и ради утоления корыстолюбия чиновников и офицеров; опустошение обширных территорий и разорение жителей вследствие беспрестанных междоусобных войн; недовольство среди чисто национальных кружков управлением, составленным из смешанных элементов арабского и персидского ≈ все это было на руку одним лишь алидам. Бесконечные мучения и притеснения, коим подвергались повсеместно жители, невольно вселяли ожесточение в сердцах самых покорных; постепенно возраставшие притеснения создавали естественных сторонников для тех, которые с момента восшествия на престол первого из Аббасидов уже начали тайно проповедовать о незаконности и непригодности их власти, столь нагло захваченной. Подобно тому как при обыкновенном механическом давлении на любое твердое тело наибольшая сумма тяжести ложится на нижние его точки, точно так же и бремя, накопившееся благодаря дурному правлению, должно было в исламском мире неизбежно стать наиболее ощутительным прежде всего для низших слоев населения. Вследствие расстройства всех общественных отношений сельское население, прежде всего, доведено было до безнадежного почти положения. Большие города, в особенности Багдад, немало выстрадали, конечно, от беспрерывных дворцовых революций и бесконечных междоусобных войн; бесчиния турок принесли также горожанам страшный вред. Но богатства, накопленные здесь целыми поколениями благодаря кипучей торговле и быстрому обмену; выгоды, извлекаемые населением от присутствия и расточительности пышного двора и знати, доставлявших громадный заработок массе столичных производителей; преимущества, которыми пользовались некоторые приморские города, в особенности Басра, при выгрузке заграничных товаров, привезенных морским путем, ≈ все это еще в достаточной мере помогало их населению переносить все тягости непомерных налогов. Положение земледельца было совершенно иное. И при обычном порядке ве- щей у него отбирали большую часть доходов ненасытные сборщики податей. Теперь же, когда из года в год посевы его пропадали под копытами проносившейся вихрем конницы то бунтовщиков, то правительственных войск, когда не щадили самого жилища и в пылу боя предавали его огню, расхищали его скот, сыпались побои на его спину, подвергали насилиям семью, а зачастую пятнали даже честь, отнимали, наконец, жизнь, ≈ земледелец не мог более выносить такое существование. А между тем в Ираке постепенно разрушались все ирригационные сооружения, каналы и плотины, так необходимые для процветания земледелия страны; громадные участки стало затягивать болотом и заносить песком, а несчастные жители должны были все по-прежнему платить и снова платить чтобы способствовать дальнейшему существованию столь ╚прекрасного╩ порядка вещей. Стоит припомнить начало Simplicissimus'а [*1] и придать только восточный колорит картине тогдашнего положения немецких крестьян к концу Тридцатилетней войны, чтобы составить себе довольно верное представление о муках феллахов [*2] Ирака и Месопотамии в IX и X столетиях. Встречалось, понятно, и в городах немало несчастных и недовольных. И в средних слоях общества росло отвращение к испорченности века и ненависть к коварному произволу власть имущих; по тому красноречивому выражению, которое придал этому общему сознанию Абу'ль Ала, можно судить, как широко оно было распространено. Хуже всех, конечно, приходилось рабам, с которыми господа стали обходиться крайне бесчеловечно. Страдала и городская чернь: падение заработной платы все увеличивало число нуждающихся, и с каждым днем росла нищета. Уж если даже богачи и знатные, которым преимущество их положения давало возможность получить образование и вместе с тем налагало на них обязанность проявлять человеколюбие, не желают зачастую и слышать ни о том, ни о другом, тем более становится понятным, что притесняемый народ наконец всколыхнется со стихийной силой и перешагнет, в свою очередь, также за пределы всякой гуманности. Жертвой народной мести становятся тогда вовсе не виновники его страданий: в таком случае они укрываются обыкновенно за крепкими стенами или же выселяются из страны. Согласно ужасной жизненной логике, гибнут тогда всего чаще лучшие люди, выступающие в защиту закона и обычая, а с ними вместе неизбежно гибнут и священнейшие для человечества блага. Теперь, кажется, нетрудно будет понять, каким образом большие возмущения, возбуждаемые алидами, способствовали значительно более, чем даже все внешние войны и интриги стремящихся к независимости эмиров, быстрому упадку государства Мансура. Начиная с несчастного правления Муста'ина эти восстания принимают мало-помалу характер дикого озлобления и страстности и стремятся к истреблению в корне всего существующего порядка. Подобное дикое изуверство нам хорошо известно из истории восстания рабов в древности, бунтов крестьянских в Германии и Жакерии во Франции. Оно нанесло неисцелимые раны цивилизации, а вместе и поступательному ходу всей духовной жизни Востока. Все возрастающее огрубение этих масс мятежников начинает заметно проявляться уже при Ма'муне в восстании Абу-с-Сарайя, когда отмеченные в начале главы причины распадения халифата начали только что проявляться, и еще в самых незначительных размерах. Из трех возмущений алидов, угрожавших халифату при Мутамиде, одно возникло в 256 (870) в Куфе; как кажется, оно не отличалось существенно от прежних случавшихся нередко обыкновенных бунтов. Другое вспыхнуло в Медине в 271 г. (884/5) и обнаружило более опасный характер, но ограничилось одним городским районом. Но в 255 г. (869) произошло в Басре восстание рабов, сопровождавшееся необычайным ожесточением; в течение 14 лет превращен был в пустыню весь юг Ирака и соседний Хузистан. Некто из деревни Варсенин, поблизости Рея (Тегерана), арабского, впрочем, происхождения, по имени Алий Ибн Мухаммед ≈ в семье его с некоторых пор стали наследственственными шиитские воззрения ≈ возымел благое намерение разыграть в 249 г. (863) в Бахрейне роль потомка Алия. Успеху его обмана, как кажется, много способствовали личные его связи с потомками племени Абд-аль-Кайс, поселившимися там издавна; к этому роду он принадлежал и по своему происхождению. Он набрал между вечно беспокойными и, как нам уже известно, весьма склонными к алидам бедуинами изрядную партию приверженцев; но в конце концов был прогнан оттуда в 254 (868) наместником Му'тазза и бежал в Басру. Но и здесь за ним строго следили. Тогда он переселился в Багдад. Со вступлением на престол Мухтеди он вернулся в конце 255 (8б9) снова в Басру, где произошла к тому времени смена наместника, и открыто поднял 26 или 28 Рамадана (7/9 сентября) знамя бунта. Знакомый хорошо с условиями жизни этого большого приморского города, Алий обратился прямо к привозимым сюда рабам ≈ неграм. Арабы называют берег Занзибара и его жителей Аз-Зиндж [*3], этим же словом обозначаются вообще чернокожие; с тех самых пор и почти вплоть до настоящего времени арабами постоянно велась оживленная торговля рабами. Поэтому самое восстание Алия ибн Мухаммеда зовется обыкновенно ╚войной зинджей╩, а самого предводителя величают ╚предводителем зинджей╩. Сверх того осталось за ним знаменательное прозвище Аль-Хабис, ╚изверг╩, вполне им заслуженное. Овладеть Басрой ему не удалось, но по окрестностям города шайки его страшно свирепствовали: везде освобождались рабы, умерщвлялись владельцы, целый ряд местечек был сожжен мятежниками. Отовсюду стекались к бунтовавшим рабы и бедняки. Не раз Алий побеждал даже высылаемые против него правительственные войска. 25 Раджаба 256 (28 июня 870) взял он Оболлу и почти до основания разрушил город; вскоре затем пал и Аббадан, напутанные жители которого поспешили сдаться. Грабя и умерщвляя, прошел предводитель зинджей весь Хузистан до столицы Ахваза, которая открыла ему ворота 12 Рамадана (13 августа). Для подавления восстания зинджей послан был в Басру халифом Мухтеди Са'ид ибн Салих с значительным войском. В начале 257 года (870/1) военачальник действовал довольно успешно, но к концу Ша'бана (в середине июля 871) напал на него ночью один из приспешников Хабиса, Яхья ибн Мухаммед аль Бахраний [*4], и войска халифа понесли большой урон. Военачальник был сменен, но Алий ибн Абан, другой предводитель зинджей, последовательно разбивал одного за другим троих преемников смененного; 16 или 17 Шавва-ля 257 (7 или 8 сентября 871) все возрастающие толпы мятежников бросились на Басру и взяли город приступом. Можно себе представить, как ужасно расправлялись в этом большом торговом городе разъяренные шайки рабов, мстя своим прежним господам за дурное обращение и несправедливости. В кровавой потехе не уступали им и орды нагрянувших вместе с ними диких бедуинов. Умерщвляли по приказанию Бахрания целыми толпами несчастных, сложивших оружие после торжественного обещания сохранения им жизни; Алий Ибн Абан сжег даже главную мечеть; в течение трех дней мятежники грабили и разоряли город. В Багдаде между тем наступила перемена правления. Халифом сделался Му'тамид. Благодаря установившемуся вскоре лучшему порядку в столице и заведенной братом властелина, Муваффаком, более строгой дисциплине между турками, можно было в самом начале Зуль-Ка'ды 257 (конец сентября 871) выслать против Зинджей свежие войска под предводительством Мухаммеда Аль-Муваллада. Мятежники тем временем уже очистили Басру. Они грабили охотно большие города, но сила их заключалась главным образом в уменье пользоваться естественными преградами страны, изрезанной по всем направлениям реками и каналами. Мятежники разбивали обыкновенно лагерь в самой неприступной местности, и здесь мало-помалу возникали впоследствии укрепленные их города. Из этих пунктов появлялись они внезапно, производили свои опустошительные воровские набеги, а иногда наносили войскам халифа чувствительное поражение, нападая по своему обыкновению только ночью. Это должны были испытать на своих плечах и новые полководцы халифата: Алий Ибн Абан налетел как коршун на Муваллада вблизи Басры, а впоследствии и на Мансура Ибн Джафара в Хузистане (258=871); в Раби I 258 (январь ≈ февраль 872) сам Муваффак принял начальство над войском, но и он после нескольких кровавых стычек принужден был отступить к Васиту. Правитель передал главное начальство над войском снова Мувалладу; когда же военачальнику не удалось помешать в 259 (873) вторичному опустошению Ахваза, ведение войны было окончательно поручено опытному турецкому генералу, Мусе Ибн Буге. Но обстоятельства и теперь складывались для правительства неблагоприятно. В то время как подчиненные военачальники Мусы мало-помалу стали оттеснять мятежников из Хузистана к устьям Евфрата, следуя заранее обдуманному плану, в Фарсе, в тылу действующих против зинджей правительственных войск, восстал некто Мухаммед Ибн Василь. Он вздумал воспользоваться заметным упадком династии тахиридов и их ожесточенной борьбой с постепенно возвышавшимся Саффаром и отвоевать себе независимое положение; раз в 256 г. (870) он уже пытался открыто не признавать авторитет халифа. Теперь он же двинулся прямо в Хузистан. Из всех генералов, действовавших тогда против зинджей, ближе всех очутился у нового очага мятежа Абдур-рахман Ибн Муфлих; он должен был первый выдержать напор надвигавшегося неприятеля. При Рамхурмузе в 261 г. (в конце 874 или в начале 875) полководец пал, проиграв сражение. Хотя вскоре Я'куб Саффар, отнявший за последние годы от тахиридов все восточные провинции, за исключением областей за Оксусом, а от алидов Табаристан и Мидию, прогнал в Зу'ль-Ка'де 261 (август 875) узурпатора Ибн Василя, но совершил это затем только, чтобы обрушиться немедленно же со всеми соединенными в его руках силами Персии на халифа, иными словами, на Муваффака, очутившегося теперь в самом критическом положении, как бы между двух громадных огней, Саффаром и зинджами. Тут-то и выказал правитель всю свою железную энергию; ей одной династия Аббасидов обязана была вторичным своим спасением. Все его попытки склонить Саффара к соглашению не имели, конечно, успеха; тогда правитель стянул к столице все войска, действовавшие против Зинджей, оставив только гарнизон в Басре. Неприятель между тем успел, не останавливаясь, пройти более чем полпути от Васита к Багдаду. При Дейр-Аль-Акуле на Тигре столкнулись обе армии; 9 Раджаба 262 (8 апреля 876) произошел упорный бой, кончившийся поражением персов. Получивший в пылу битвы множество ран, Саффар должен был отступить в Хузистан, частью остававшийся еще в его руках; остальная половина наводнена была зинджами, выдвинувшимися тем временем под предводительством Алия Ибн Абана далеко на север и восток. Правда, Саффар отринул с негодованием союз, предложенный было ему начальниками шаек рабов, но Ибн Василь вскоре после его поражения снова появился в Фарсе, и одновременно вспыхнуло в Хорасане восстание. Поневоле Саффар должен был спешить на восток, с тем чтобы пресечь личным своим присутствием бунт в корне. Оставленный им в Хузистане курд Мухаммед Ибн Убейдулла оказался не столь разборчивым в выборе союзников. Он вошел в переговоры с зинджами и заручился их обещанием сражаться общими силами против уже надвигавшихся войск халифа. Прежний главнокомандующий, Муса Ибн Буга, был несколько ранее (262=876) назначен действовать против Ахмеда Ибн Тулуна. Преемник его Месрур Аль-Бал-хий отправил в Хузистан Ахмеда Ибн Лейсавейхи. Этому искусному полководцу удалось разбить соединенные силы зинджей и Саффаридов при Сусе (Сузе; 262=876). С этого времени между союзниками начались серьезные несогласия. Мухаммед сторонился; пользуясь этим, Ибн Лейсавейхи наносил зинджам одно поражение за другим и принудил предводителя их, Алия Ибн Абана, отступить за Ахваз. Теперь военачальник мог свободно действовать из своей главной квартиры в Тустере, смотря по надобности, на оба фронта (263=876/7). Между тем Саффар снова надвигался с востока; с большим благоразумием отступил ранее его появления Ибн Лейсавейхи в пределы Ирака, предоставляя обеим враждующим сторонам расправляться друг с другом как им заблагорассудится. Действительно, зинджи сцепились с персами, происходили между ними горячие стычки. Наконец обе стороны заключили перемирие. Саффару достался Ахваз, а зинджи ограничились обладанием небольшой части Хузистана (263=877). Но они развернули свои силы в ином направлении, перекочевали в Ирак и стали действовать весьма энергично. Здесь, в местности, пересеченной каналами и болотами, новый их предводитель, Сулейман Ибн Джами, начинает вести оживленную партизанскую войну. Одержав несколько побед над несколькими турецкими военачальниками Муваффаком и даже Мувалладой, он занял самый Васит и по издавна заведенному обычаю разграбил. Хотя Ибн Лейсавейхи, начавший снова действовать, успел временно оттеснить Сулеймана (265=878/9), но вслед за тем и этот энергический генерал не был в состоянии препятствовать дальнейшим набегам зинджей. Снова проникли они далеко, даже за Васит, и очутились на полпути от Багдада. Все население нижнего Ирака в ужасе бежало в столицу (265=878/9).

Положение халифата в 265 году (878/9) было, по-видимому, весьма плачевное, но кипуче деятельный Муваффак за последние годы обнимал уже своим орлиным оком далеко, начиная с Сирии и проникая за пределы Оксуса. Он держался мудрой, дальновидно предусмотрительной и твердой политики, которая, благодаря также случайно сложившимся счастливо обстоятельствам, вскоре увенчалась полным успехом. Ахмед Ибн Тулун владел пока еще, положим, всей Сирией и частью Месопотамии, но возмущение сына его Аббаса заставило могучего вассала немедленно вернуться в Египет, а два года спустя Муваффаку уже удалось склонить наместника тулунида в Ракке, управлявшего северными и месопотамскими округами, признать власть халифа. Хариджиты вокруг Мосула стали также постоянно терпеть неудачи. Но главным успехом было приобретение правителем империи гораздо более крупного и деятельного союзника в тяжелой борьбе с храбрым и непокорным вассалом, чем восставшие против Саффара хорасанцы ≈ Саманидов Трансоксании, признанных еще в 261 г. (875) багдадским правительством ленными наместниками этой большой провинции. Халифату в Ираке стало теперь значительно легче, когда на востоке явился могущественный противовес обаянию могущества Саффара. Хотя этот последний продолжал до самой своей смерти, последовавшей 9 Шавваля 265 (4 июня 879), владеть северным и восточным Хузистаном, но уже ничего более не мог предпринять против Ирака, а его брат и преемник Амр, окруженный со всех сторон противниками, вынужден был медленно, но безостановочно отступать. Благодаря этому обстоятельству, очистилась, положим, пока для зинджей большая часть Хузистана. Зато теперь, когда Муваффаку нечего было более опасаться нападения на столицу со стороны Саффара, оставалось одним лишь вопросом времени усмирение беспорядков, производимых еще бунтующими рабами. Положим, опытные и настойчивые предводители чернокожих продолжали по-прежнему изыскивать всевозможные средства для нанесения вреда халифату. Так, например, когда Алий Ибн Абан в конце 265 г. (879) подвинулся в Хузистане до самого Тустера и здесь потерпел от подчиненного полководца Месрура, турка Текина, два больших поражения, он сумел задарить этого ╚честного малого╩ и убедить его не пользоваться результатами своих успехов, а оставаться себе спокойно в Тустере, давая этим мятежникам возможность несколько оправиться. Месрур вскоре же прознал про преступное соглашение и засадил изменника в тюрьму; но наемники, бывшие под его начальством, частью ушли к зинджам, частью к Мухаммеду ибн Убейдулле, все еще не покидавшему части Хузистана, номинально принадлежащей Амру, брату Саффара. Возобновилась снова старая игра: коварно изъявляя знаки взаимной искренней дружбы, каждая сторона жаждала вытеснить из страны другую. Но Алий Ибн Абан оказался, в конце концов, более сильным, и Мухаммед принужден был покинуть саффарида и присягнуть Хабису, отныне начавшему величать себя халифом. Самозванец чеканил собственную монету и настаивал на провозглашении своего имени при пятничном молитвословии. Впрочем, благоденствие Мухаммеда в качестве вассала Хабиса продолжалось недолго. Успех самозванца быстро мерк, и Мухаммед подчинился халифу (267=881), охотно простившему его прошлое. А положение предводителя грабительских шаек вскоре изменилось к худшему. Хотя также и преемник Текина, турок Агартмыш, был побит в 266 (880) Алием, но с II Раби этого же самого года (ноябрь ≈ декабрь 879) появился в Ираке, во главе свежего войска, сын правителя империи, Абу'ль-Аббас, будущий халиф аль-Му'тадид. С армией отправлено множество кораблей и судов; с помощью их можно было теперь пробираться вперед по каналам и разыскивать все самые сокровенные пристанища зинджей. Столь же энергичный, как и отец [*5], Му'тадид ловко подметил образ ведения войны неприятелем, а мятежники на первых же порах совершили крупную ошибку, отнесясь пренебрежительно к действиям этого, на их взгляд, 24-летнего молокососа. Таким образом, новому военачальнику удалось напасть врасплох при Басите на соединенные силы Сулеймана ибн Джами и его товарища Сулеймана ибн Мусы Аш-Ша'рания и нанести обоим жестокое поражение. Разбитые мятежники принуждены были укрыться в своих, окаймленных каналами, укрепленных городах Аль-Мансура (╚град побед╩) и Аль-Мени'а (╚неприступная твердыня╩). Му'тадид продолжал действовать по-прежнему систематично. Все речные извилины тщательно расследовались, и таким образом очищался постепенно каждый выдвинутый пост зинджей; войска занимали один округ за другим, захватывали, где было возможно, суда противников и наконец достигли до Мени'и. Часть ее успел спалить авангард, предводимый Абу Хамзой Нусейром. Ввиду приближавшейся опасности аль-Хабис вытребовал из Хузистана Алия ибн Абана; но Муваф-фак тоже не дремал, стянул еще больше войск и появился сам во главе их в Сафаре 267 (сентябрь≈октябрь 880) на месте военных действий. Оба города грабителей были взяты штурмом. Правитель империи направился прямо в Ху-зистан, чтобы очистить насколько возможно эту провинцию от остававшихся там после удаления ибн Абана шаек бунтовщиков и обезопасить фланги главной армии в дальнейшем движении ее вперед. Все это исполнено было без особых затруднений, и теперь можно было уже беспрепятственно преследовать самого ╚владыку зинджей╩. Город его аль-Мухтара (╚избранный╩) находился на запад от Басры, замкнутый кругом кольцом бесчисленных каналов и рукавов устья рек Евфрата и Тигра. До этого неприступного логовища было пока еще далеко, его взяли наконец, приблизительно три года спустя, 1 или 2 Сафара 270 (10≈11 августа 883) после долгой осады. Муваффак самолично присутствовал среди штурмующих и до тех пор не успокоился, пока один из телохранителей Лулу, наместника северной Сирии, приславшего тоже вспомогательный корпус для нанесения окончательного удара мятежникам, не предстал перед правителем с окровавленной головой Хабиса.

Подобно тому как неоднократно упоминали мы и прежде, энергия Муваффака и Му"тадида дала блестящие результаты при подавлении этого в высшей степени опасного бунта, усложненного к тому же одновременной борьбой с Саффаром; то же самое повторялось и при других самых разнообразных положениях их полного треволнений правления. В начале 286 (899) можно было, казалось, смело рассчитывать, что наступает наконец для династии Аббасидов новый период государственного благоденствия. В Ираке порядок более не нарушался; Хузистан и Фарс также находились, равно как и большая часть Мидии, в непосредственном подчинении у халифа, с тех пор как саффарид Амр вовлечен был в беспрерывные войны с мятежниками и Са-манидами, а сыновей Абу Дулафа изгнали. Из Адербейджана заявил Саджид Мухаммед свою покорность, Мосул очищен был от хариджитов, Месопотамия и ╚оборонительные линии╩ освободились от господства тулунидов, которые сами поспешили принести присягу халифу и обязались платить даже значительную дань за дозволение оставаться по-прежнему наместниками Сирии и Египта. Даже аглабиды в Кайруване глубоко прониклись вящим уважением к теперешнему наместнику пророка; в Аравии наконец все, казалось, успокоилось. И вдруг в этом же самом году от Ахмеда ибн Мухаммеда аль-Васикия, наместника Басры, приходит известие, что в Бахрейне, все в том же самом исходном пункте, откуда впервые появился некогда Хабис, возникли новые волнения. Какой-то персиянин из Дженнабы, приморского города Фарса, по имени Абу-Са'ид Хасан, сын Бахрама, возбудил снова восстание, по-видимому, в интересах алидов. Ему удалось сделаться зятем всеми почитаемого гражданина города Катифа, у Персидского залива, Хасана ибн Сумбура. Благодаря большому влиянию своего тестя, он собрал вокруг себя целые толпы горожан и бедуинов и держал все окрестности в страхе. Поговаривали даже, что он собирается напасть на Басру. Халиф отдал приказ немедленно заняться исправлением укреплений города и выслал туда в 287 (900) Аббаса ибн Амра аль-Ганавия с целью успешного отражения предполагаемого нападения Абу-Са'ида. Когда же Аббас выступил против действительно приближавшихся бунтовщиков, последние его осилили и даже взяли в плен. Впоследствии Абу Са'ид его освободил, вручив ему послание к Му'тадиду. В нем преподано было халифу немало дельных наставлений. Мятежник советовал повелителю оставить в покое почву Аравии. Он доказывал, что вести войну следует сообразуясь с местными условиями пустыни, а о них его турки не имеют никакого понятия, к тому же они не вынесут климата страны и станут терпеть от недостатка съестных припасов. Поэтому он советует благодушно ≈ не лучше ли будет не задевать его в Бахрейне. Как бы там ни было, Мутадид должен был сознаться, что человек этот прав. И в других местностях бедуины заволновались. Люди из племени Тай совершили даже дерзновенное нападение на караван богомольцев в 287 (900); шайки приверженцев Абу Са'ида зашевелились в 288 г. (901) в окрестностях Басры. В то время как в самом Ираке стали появляться то там, то сям группы алидов, на юге Аравии та же самая партия успела захватить внезапно Сан'у, хотя и на короткое время. Оказывалось необходимым озаботиться о серьезных подготовительных мерах, прежде чем сунуться в это осиное гнездо. Но едва успело правительство заняться уничтожением и изловлением отдельных шиитских шаек в Ираке, как вспыхнуло внезапно восстание алидов в 289 (902) также и в Сирии. В том же самом году поднялось против Аглабидов на дальнем западе берберское племя Китама, подстрекаемое все теми же шиитскими эмиссарами. Эти одновременные восстания дают нам одно лишь неопределенное понятие о силе и неожиданности пропаганды, опутавшей как бы сразу своими нитями почти все провинции, начиная с Персии до южной оконечности Аравии и северного побережья западной Африки. Для полного уразумения дальнейших событий необходимо вкратце познакомиться с существующим доселе развитием этой не прекращавшейся никогда подпольной агитации. Пусть вспомнит читатель, что издавна приверженцы дома Алия распадались на различные секты, смотря по тому, какой ветви многочисленного потомства этой фамилии они приписывали право на имамат. Линия Мухаммеда ибн аль-Ханафия отступила на задний план, как только овладели властью Аббасиды [*6]; на некоторое время выдвинулись было зейдиты, но приблизительно в половине III столетия взяли верх два новых течения под именем дюжинников и измаилитов. Первые получили свое название потому, что они, начиная с Алия, признавали 12 имамов, из которых последний должен был, по их убеждению, низвергнуть безбожный род Аббасидов и основать на земле Божье царство. Измаилиты возлагали все свое упование на одного только алида в пятом поколении ≈ Измаила, сына Джафара, правнука Хусейна; он почитаем был ими за седьмого имама, а первыми считали они Алия, Хассана и Хусейна. Так как происхождение этих двух сект совпадает, по всей вероятности, со временем появления особенно почитаемых ими имамов, то можно допустить, что дюжинники образовались во второй половине III столетия (после 260=873/4), а измаилиты приблизительно за сто лет раньше (около 148=765/6). Обе партии постигла одна и та же участь, и те и другие ошиблись в расчетах на избранных ими потомков Алия: ни Измаилу, ни Мухаммеду ибн Хасану, имаму дюжинников, не представилось подходящего случая создать царство Божие. Но надежды народа на своего героя или на пришествие избавителя, который положит когда-нибудь конец всем национальным и общественным бедствиям, неисчерпаемы. Что за беда, если они не осуществляются в данную минуту, упования отодвигаются на более дальний срок и так продолжаются ожидания, хотя бы до судного часа. Герой или избавитель становится бессмертным, все страстно ждут появления его снова. Или, как Барбаросса, почивает он мирно в Кифгейзере, или же в качестве скрытого имама он укрывается в одном недоступном человеческому глазу и только Богу известном месте. В Измаиле и Мухаммеде стал видеть народ своего махдия, ревностные последователи ожидали ежеминутно их вторичное появление. Но в то время как дюжинники, возникшие, как надо полагать, лишь в правление Му"тадида, оставались в сущности верными в своих воззрениях вообще умеренному шиитскому направлению зейдитов, измаилиты, как кажется, со времени подавления хуррамитов и смерти Бабека (223=838) заключили тесный союз с крайними шиитами, мнения которых были пропитаны большей частью коммунистическими и пантеистическими представлениями. Главным их догматом было учение о воплощении божественного духа в настоящего имама. Рядом с ним мало-помалу принята была тоже буддийская идея о переселении душ. Благодаря этому новому догмату, стало постепенно стушевываться учение о преемственности перехода духа от отца к сыну. При помощи измышленной еще прежде Абдуллой ибн Сабой теории о необходимости существования помощников пророка (т. I) построена была совершенно новая, проводимая весьма последовательно, Система, сподручная для заправил секты. Система эта, как нам известно, имела различные степени развития; но отличие касалось главным образом приспособления к изменчивости индивидуальных отношений, а вовсе не сущности эго учения, и мы можем с некоторой уверенностью предположить, что вся система успела сложиться ко времени управления Муста'ина (250=864) существенно в том самом виде, который ей придали впоследствии позднейшие о ней известия. Содержание ее в кратких чертах было следующее: Бог, подлинное естество которого остается для человека сокровенным и неисповедимым, выслал в свет семь воплощений своего существа в виде пророков, чтобы возвестить миру свою волю; соответственно этому зовут их ╚натик╩ (проповедники), их имена следующие: Адам, Ной, Авраам, Моисей, Иисус, Мухаммед и наконец Мухаммед Махдий, сын [*7] Изма'ила ибн Джафара. Каждый из них заменял проповедываемую ранее религию своего предшественника более возвышенной и совершенной догмой. Для распространения в мире и сохранения проповедуемого каждым ╚нати-ком╩ вероучения назначаются имамы. У каждого натика есть свой помощник, прозываемый самит ╚молчальник╩, потому именно, что сам от себя он не может ничего проповедовать, но лишь повторяет слова натика и закрепляет их в сердцах людей: это имам известного религиозного периода. Таковыми помощниками были: Сет у Адама, Сим у Ноя, Измаил у Авраама, Аарон у Моисея, Петр у Иисуса, Алий у Мухаммеда. Для продолжения преемства проповеднической деятельности впредь до появления следующего натика у каждого имама должно быть по шесть преемников, так что на 7 натиков приходится 7x7 имамов. Так, например, седьмым имамом периода Моисея был Иоанн Креститель, за которым следует Иисус, новый основатель религии. Алий за вещал так же точно имамат в наследство Хасану, Хуссейну, Алию, сыну Хуссейна, Мухаммеду, сыну Алия, Джафару, сыну Мухаммеда и Изма'илу, сыну Джафара. Сын последнего, Мухаммед Махдий, становится таким образом седьмым натиком; он-то и служит авторитетом для настоящего времени, поэтому и называют его ╚владыкой века╩. Помощником у него является Абдулла ибн Меймун [*8], о котором, равно как и о его преемниках, будет речь впереди. Всякий обязан, конечно, неуклонно следовать предписаниям махдия и его имамов, продолжающих проповедовать и распространять его учение. Махдий не умер, он стал только невидим, но к концу времен снова вернется к своим.

Не следует упускать из виду, что в этом чудовищном смешении разнороднейших религиозных преданий оставлены нетронутыми многие элементы корана; поэтому зачастую переходили в секту и правоверные муслимы, стоило только ловко, осторожно и не торопясь хорошенько обработать их. Попробуем представить ход обращения в частностях, быть может, несколько нами приукрашенный, но в общем все-таки довольно достоверный. Является в какой-нибудь местности эмиссар секты, один из дай (╚призыватель, глашатай╩); под каким-нибудь благовидным предлогом, большей частью в роли суфия, купца, промышленника или чего-либо подобного он поселяется на более продолжительное время. Человек этот с виду отличается глубокой и искренней набожностью. В разговорах о религиозных и других предметах, которые он ведет постоянно с новым кружком своих знакомых, дай старается вплетать таинственные указания на настоящий смысл некоторых непонятных мест корана, разъясняет подлинное значение того или другого, по-видимому безразличного явления природы, предлагает на разрешение трудные вопросы, могущие привести беседующего с ним в замешательство, а отчасти наводящие на различного рода сомнения. Прежде всего поражает его слушателя замечательное знание корана, религиозных преданий вообще и предписаний, ритуальных в особенности, так что таинственное это существо должно произвести наконец впечатление человека, могущего сказать еще гораздо более, если только пожелает. Вместе с тем умеет он искусно пользоваться темой печального положения как государственных, так и частных дел; он тонко намекает, что упадок и все тесно связанные с ним бедствия зависят от того только, что массы народа отринули божеский закон и не желают более повиноваться личности подлинного имама; он дает понять, что только возвращение с ложного пути, достижение настоящего понимания смысла божественного писания и его священной воли в таком истинном значении, какое может преподать один только настоящий имам, приведут ко всеобщему повороту, к лучшим порядкам. Притом он с необыкновенной ловкостью приноравливается к степени развития ума тех, с кем имеет дело: умным льстит бессовестно, приходя в притворное восхищение перед их способностями, а глупцов одурачивает торжественным видом своего неизмеримого превосходства над ними; таким образом приобретает себе в самых широких кружках значение, часто даже уважение. Когда же ему удается наконец разжечь в людях страстное желание постичь тайники его сокровенной мудрости, при случае он показывает вид, что, пожалуй, не прочь объяснить им все. Наступает желанный момент, беседующий ждет с нетерпением поучительного наставления, а он вдруг как бы спохватится и смолкнет, растолковывая, что дело это чрезвычайно трудное и всякая поспешность крайне вредна. За сим следуют обыкновенно со стороны собеседника неотступные просьбы высказаться прямо, без утайки. Тогда эмиссар приводит торжественно то место из корана, в котором Бог возвещает об обязанностях союзников. Он напоминает слушателю, что пророки и вообще все правоверные должны неуклонно следовать велениям всемогущего, и требует с своей стороны от жаждущего познания истины прежде всего дать ему святое обещание соблюдения молчания пред непосвященными, а также безусловной откровенности по отношению к нему, представителю святого дела. При малейшем колебании слушателя дай резко обрывает свою проповедь; ес ли же собеседник готов подчиниться всем его требованиям, наступает дальнейшее испытание доброй воли прозелита: от него требуется внесение, соразмерно средствам, соответственной суммы денег. Тогда только, когда будет уплачено на дело общего блага ≈ здесь мы наталкиваемся на очевидное применение коммунистических начал, ≈ начинается собственно настоящее обучение новообращенного. На основании данных разума и преданий дай старается доказать, что Божья воля сознается и совершаема, а исполнение предписываемых обязанностей может быть приятно Всевышнему в таком только случае, когда совестью правоверного руководит не ложное учение обыденных богословов, причинивших уж столько зла на этом свете, а наставления имамов, которых Бог поставил истолкователями своей вечной правды и пастырями над людьми. Слушателю указывают на Алия и его потомство как на единственных истинных имамов, затем предлагают безусловно и свято почитать Мухаммеда ибн Измаила, как ╚владыку века╩. Втолковав все это надлежащим образом прозелиту, приступают наконец к изложению настоящей системы учения. Усвоив твердо все положения шиитизма, новообращенный окончательно перестает быть муслимом, ибо ставить Мухаммеда на одну доску со всеми прочими пророками, а еще более дерзновенное утверждение, что последним и наивысшим пророком является вместо него махдий, противоречит окончательно коренному догмату ислама. Но все еще множество нитей связывало с кораном завлеченных, так что в массе примкнувших к секте господствовало убеждение, что они усвоили только истинный смысл божественного откровения и составляют избранную общину верующих. А между тем вся эта система, так хитроумно организованная, клонилась к единственной лишь цели: подготовить тысячи тысяч легковерных и фанатиков и привить им привычку безусловного повиновения обожаемому, невидимому имаму, а равно и его видимым пособникам (дай), обращая таким образом всю эту массу в слепое орудие в руках небольшой кучки бессовестных, честолюбивых заправил. Новообращенные проходили постепенно четыре степени познания сущности измаилитизма; последовательность усвоения основ учения сильно напоминала правила, существующие в наших масонских ложах на западе. По-видимому, этим исчерпывалось все учение; но организаторы измаилиты установили сверх того еще пять наивысших степеней познания; эти степени были доступны лишь для лиц с сильной волей и одаренных большими способностями. На них рассчитывали, что впоследствии они в состоянии будут отринуть предписания всякой положительной религии ≈ одни, руководствуясь чисто теоретическими воззрениями, другие же из-за мирских целей. Отрывочные сведения об этих пяти высших степенях, встречающиеся у мусульманских писателей, составляют довольно смутное нагромождение разнообразных, отчасти философских, отчасти же мистическо-пантеистических представлений. Поймать руководящую нить в этом невообразимом хаосе чрезвычайно трудно. Нельзя было к тому же и рассчитывать, чтобы позднейшие историки, по большей части принадлежавшие к ортодоксам, могли узнать вполне обстоятельно о том, что составляло сокровенную тайну лиц, примыкавших к тесному кружку заправил секты. Так или иначе, можно допустить, что некоторой смесью древнеперсидских, греко-философских и гностических представлений пользовались с целью постепенного вытравления всех прежних религиозных убеждений прозелита, так что в конце концов его доводили до абсолютного скептицизма или материализма, в нравственном же .смысле превращали в эгоиста и циника. Пятая степень внушала, между прочим, что настоящий внутренний смысл корана не имеет ничего общего с внешним буквальным значением священных слов; таким образом проторена была дорожка для самого широкого аллегорического толкования, совершенно упразднявшего положительное вероучение и дававшего полную свободу философскому взгляду на все сущее. Шестая степень учит понимать в иносказательном смысле также и религиозные обряды, значение которых в глазах посвященных чисто символическое. Следуя толкованию измаилитов, пророки настаивали на обязательном исполнении внешних обрядов при молитве, омовении и т. п., руководствуясь единственно философской точкой зрения для того, чтобы дать возможность умному правительству держать всех в повиновении и предупреждать различного рода проступки. При этом мало-помалу умаляется все более значение пророков по сравнению с философией и этим как бы подготовляется переход к трем последним высшим степеням, в которых вообще и помину более нет о так называемой положительной религии. Седьмая степень состояла в слиянии древнеперсидского дуализма с гностическим учением о демиурге, создавшем мир и подчиненном высшему существу; прозелит приходил к тому убеждению, что из этих двух высших существ одно, предвечное, есть первоисточник вещества, второе, ≈ проистекающее из первого, ≈ создатель всевозможных форм, в которых вещество появилось в видимом мире. Но преждесущее высшее существо должно было возникнуть из какого-то основного принципа, неведомого ни по имени, ни по его качествам, так как оно абсолютно непознаваемо.

С этим учением рука об руку идет опять-таки из Индии почерпнутое представление, что каждый дай может, по мере самосовершенствования, чистоты познавания и действий, стать имамом, натиком, зиждителем, наконец, творцом, высшим божеством ≈ известное воззрение буддистов, легко вытекающее из принципов абсолютного пантеизма. Когда таким образом была совершенно сглажена разница между божеским и человеческим естеством, легко уже усваивались истины девятой, высшей степени. По учению этой последней все религиозные воззрения должны быть рассматриваемы как смутные представления о сущности вещей, подтверждающие одну только вечность материи. Потому можно было считать и все догматы степеней лишь аллегорическими. Так, например, вторичное пришествие махдия в действительности состоит только в познавании исходившей от него истины и в распространении его учения среди человечества. Что же касается всех остальных пророков, были они простые, часто ошибавшиеся люди, следовательно, проповедываемые некогда ими религиозные и нравственные законы нисколько не обязательны для посвященного. По аналогии с новым временем такие принципы смело можно назвать нигилистическими.

Человек, который мог придумать такое дьявольски искусно составленное учение, клонящееся к систематическому подрыву какого угодно мало-мальски нетвердого, подобно скале, религиозного убеждения, был, по всей вероятности, Абдулла ибн Меймун; с ним мы встречались уже и прежде при изложении официального учения измаилитов как с помощником махдия. Отец его был персиянин родом из Мидия. Должно быть, как и сын, был он по профессии глазной доктор, притом вольнодумец (зендик), который воспитал своего сына в том же направлении и притом вдохнул в него непримиримую ненависть ко всему арабскому. И вот, чтобы дать пищу своей ненависти, а в то же время при-обресть для себя и своих потомков блестящее положение, стал он принимать ревностное участие в шиитской пропаганде в Хузистане; мало-помалу распространялось его влияние среди измаилитов, доселе, по-видимому, безобидных. Между ними-то и удалось ему постепенно ввести коренное преобразование шиитского вероучения и обеспечить самому себе безусловную и ревностную привязанность посредством искусно распространяемого упования на великую будущность махдия. Его дай исходили весь Хузистан и соседние округа, вербуя бесчисленное множество прозелитов. Правительство вскоре, однако, обратило все свое внимание на эту пропаганду; Абдулла должен был бежать и поселился в маленьком городке Саламие (Саламиниасе древних), вблизи Хамата; здесь между жителями оказалось много алидов, так что это местечко представляло самое подходящее убежище для мнимого шиита. Но свою измаилитскую пропаганду продолжал он, а впоследствии (после 261=874/5) с его смертью ≈ сын его Ахмед, не столько в этой местности, сколько в Ираке и по всей Персии, при помощи деятельных своих эмиссаров. Они успели восстановить против неумелого арабско-турецкого правления главным образом массы покоренных наций, арамейцев в Месопотамии и персов по ту сторону Тигра. Приблизительно между 250 и 260 (864 и874) [*9] гроссмейстер измаилитов Абдулла выслал снова в окрестности Куфы, этого старинного шиитского гнезда, одного из своих дай по имени Хуссейн аль-Ахвазий [*10]  Хуссейн познакомился здесь, неподалеку от одного небольшого местечка, с крестьянином арамейцем по имени Хамдан. Его земляки, продолжавшие еще говорить по-сирийски, прозвали за изуродованные болезнью черты лица Курматом ╚безобразным лицом╩, а арабы переиначили кличку в ╚Кармат╩. Измаилитский эмиссар сумел его ловко одурачить своим витиеватым краснобайством. Был это один из тех несчастных крестьян, безвыходное положение которых в те печальные времена мы изобразили схематически в начале этой главы. Зерно надежды на возможность спасения благодаря всемогущему заступничеству махдия, обещаемому дай, пало на хорошо подготовленную почву. Несчастный ревностно ухватился за последний якорь спасения. Секта стала быстро распространяться в Ираке. После смерти Хуссейна преемником его в качестве дай сделался Кармат. Он поселился в Калвазе, предместье Багдада. Здесь он поддерживал связь с одним из родственников [*11] Абдуллы в восточной Персии, между тем как шурин его, Абдан, продолжал успешно действовать при помощи бесчисленных эмиссаров в окрестностях Куфы, а некоторые из них, подобно Абу Са'иду яль-Дженнабию, высылались даже на юг Персии. Приверженцев секты стали величать карматами, следуя прозвищу, данному лично Хамдану. Уже в 277 году (890/1) они до такой степени размножились и почувствовали свою силу, что основали на Евфрате самостоятельную колонию. Позднейшие историки рассказывают многое о совершенных ими гнусных деяниях. По словам летописцев, обыкновенным их занятием был грабеж и убийства; общность имущества и даже женщин составляли главные основы их жизни. В отдельных подробностях встречаются, конечно, большие преувеличения [*12], хотя и раньше мы замечали резкое коммунистическое направление всего этого движения. Проживавший в Саламии, гроссмейстер Ахмед, сын Абдуллы, нашел теперь возможным мало-помалу отклонять помышления и надежды верных, всецело устремленные на таинственного махдия, и внушить им веру в возможность передачи Богом имамата дому Меймуна: для того чтобы облегчить успех пропаганды, он стал утверждать, что семья его ведет свой род от Акиля, брата Алия. Но ни Кармат, ни Абдан, ярые фанатики в душе, и слышать не захотели об этом; они остались при своем прежнем махдии Мухаммеде ибн Измаиле и порвали всякую связь с домом Абдуллы. Желая добиться примирения, Ахмед послал меймунида, проживавшего в восточной Персии, к Кармату, не прервавшему окончательно с ним сношений. Когда он прибыл в Калвазу, то уже не застал там Кармата; с этого времени о последнем нигде более нет и помину [*13]. Меймунид отправился затем к Абдану, а когда и этот упрямо стал отвергать новые идеи, повелено было одному дай низшей степени по имени Зикравейхи умертвить Абдана. Но большинство карматов приняли горячо сторону семьи своего покойного патрона. Мечи засверкали. Опасаясь мести за смерть Абдана, Зикравейхи скрылся куда-то, а меймунид удалился снова в восточную Персию. Зикравейхи между тем послал тайком своих сыновей Яхью, Хуссейна и Алия с некоторыми другими преданными ему лично карматами к бедуинам из племени Кельб, кочевавшими в Сирийской пустыне, имея в виду подготовить себе и своим новое убежище в другой провинции. Посланные стали здесь проповедовать снова во имя махдия Мухаммеда. Им удалось вскоре склонить многих из бену-аль-уллейс, части племени кельб (288=901). Складывался, таким образом, новый центр карматов рядом с основанным раньше в 286 г. (899) в Бахрейне Абу Са'идом. Те и другие начали действовать самостоятельно, ибо гроссмейстер секты в Саламии, которому весьма важно было бы, конечно, принять личное участие в готовящемся движении, возникавшем в непосредственном соседстве с Сирией, незадолго перед тем собрался покинуть настоящее постоянное местопребывание, чтобы посвятить себя в отдаленном, но многообещающем пункте отважному и великолепному по последствиям предприятию.

Мы не знаем, собственно, в котором году умер Ахмед ибн Абдулла; главенство над сектой перешло к одному из его племянников [*14], Са'иду сыну Хуссейна, дальнему родственнику Абдуллы. Когда он вступил в управление, то оказалось, что в 288 г. (901) кроме Ирака, Сирийской пустыни и Бахрейна особенно деятельная пропаганда шла еще в четвертом пункте. Она началась, собственно, за много лет раньше, но теперь окончательно созрела и подавала большие надежды. Лет двадцать тому назад, в 268 г. (881/2) Ахмед ибн Абдулла совершил паломничество ко гробу Хуссейна в Кербела с намерением пропагандировать лично дело измаилитизма среди ревностных шиитов, обыкновенно собиравшихся там во множестве. Один богатый человек из Йемена (южной Аравии), совершавший в то же самое время поклонение в этом святом месте, увлекся новыми идеями и забрал вместе с собой на родину одного из дай Ахмеда по имени ибн Хаушеб. Насколько почва оказалась благоприятной для восприятия этого учения, можно судить по одному еще раньше нами сообщенному факту, что в 288 г. (901) один алидский претендент на первых же порах успел овладеть, хотя на короткое время, Сан'а, столицей этой провинции. Маленькие алидские княжества возникли преимущественно во многих гористых местностях Йемена, там, где большинство жителей были зейдиты. Княжества эти игнорировали аббасидских наместников, они частью существуют и поныне. Неудивительно поэтому, что и измаилиты быстро расплодились в округе, охваченном издавна пропагандой алидов. Ибн Хаушебу посчастливилось. Окруженный значительным числом поклонников, он вскоре был в состоянии самостоятельно высылать проповедников всюду, где только возникало общее недовольство правительством и обещало некоторый успех вражьим замыслам. Нам уже известно, что изо всех областей, в которых господствовал ислам, арабское владычество оказывалось слабее всего в северной Африке, Начиная с области Китама берберы стали совершенно независимыми, да и остальных, живших далее на востоке, стоило арабам больших усилий сдерживать в повиновении. Не раз также приходилось нам видеть, с каким воодушевлением встречали берберы каждое доходившее до них религиозное движение, принимавшее в то же время окраску политической оппозиции. Ибн Хаушеб поступил поэтому весьма умно, отправив в начале 70-х гг. (в 885) нескольких дай в Африку. Они поселились среди племени Китама, но вели пропаганду недолго; спустя несколько лет все они скончались. В конце 279 (в начале 893) послан был туда же, по распоряжению того же Ибн Хаушеба, измаилитский эмиссар Абу Абдулла по прозванию Аш-Ши'ий, ╚шиит╩. Воспользовавшись искусно, по примеру многих других эмиссаров, временем мекканского паломничества, он успел в Мекке сойтись с двумя берберами из племени Китама. Очаровав их своей лицемерной набожностью, вместе с берберами отправился и он к ним на родину. Прибыв на место, измаилит энергически повел свою агитацию начиная с 280 (893) [*15]; преодолевая вначале некоторые трудности, мало-помалу он обратил все племя в ярых измаилитов. Когда же свирепый аглабид Ибрахим II по повелению халифа Мутадида отрекся в 289 (902) от власти, побуждаемый, впрочем, к этому шагу отчасти и возникшим уже явно среди китамы движением, берберы действительно восстали под предводительством этого самого Ши'ия. При первом известии о предстоящем важном событии на западе покинул Саламию и Са'ид, гроссмейстер измаилитов; он направился прямо на Фустат, чтобы быть поближе к театру начинавшейся борьбы. Но этот человек, попав в Египет как раз в пору всеобщей смуты, к концу владычества Тулунидов, разгуливавший в большом городе никем не замечаемый, под привычной измаилитам маской купца, не был уже более Са'идом, потомком персидского глазного врача Меймуна. Он сразу превратился в личность известную, знаменитую, в Убейдуллу [*16], сына Мухаммеда, прямого потомка алида Джа'фара. Стало быть, он преобразился сразу в махдия Мухаммеда, ╚сокровенного имама╩, в него воплотился дух божий преемственно, от предков. В лице его выступал наконец открыто давно ожидаемый имам и махдий. Теперь дерзновенные потомки Меймуна начинают вести свой род уже не только от брата Алия, как это утверждали они при начале возникновения карматов, а от самого зятя пророка и следовавших за ним священных имамов. И бессовестные обманщики со своими медными лбами так уверенно отстаивали свои права, что и по сие время некоторые западные ученые находятся под впечатлением большого сомнения. А что, ежели в самом деле все, что наговорили суннитские историки про эту семью, лишь выдумка, измышленная на пользу их исконных врагов, аббасидов? Придется в таком случае признать в лице этих фатимидов, как они величают себя по имени своей прабабки Фатимы, супруги Алия и дочери пророка (т. I), кровных потомков Алия. Но я никак не могу разделять эти воззрения ввиду весьма веских данных [*17] и буду неуклонно считать махдия Убейдуллу тем, чем он и был на самом деле ≈ бессовестным, но счастливым обманщиком. С меньшим еще правом, чем даже Аббасиды к концу правления Омейядов, он воспользовался именем алидов, чтобы самому ловчее усесться на выкраденном им таким путем троне. И все это удалось ему обработать в течение каких-нибудь нескольких лет. Пусть теперь припомнит читатель как после восстания племени Китама отцеубийца аглабид Зиядет-Алла III сам же приложил посильное старание расчистить для революции путь к победе. В то время как Абу Абдулла Аш-Ши'ий все приближался постепенно к Раккаде, прокладывая себе дорогу рядом кровопролитных стычек с арабами, Убейдулле к концу владычества Тулунидов становилось опасным оставаться в Египте. Между тем ╚махдий╩ не мог никоим образом появиться среди берберов раньше окончательного изгнания аглабидов: спасителю мира нельзя же было подвергать себя риску хотя бы временного поражения. Иное дело его полководец ≈ за неудачей тому предстоял только шанс восстановить свой престиж, но пророк должен считаться всегда непобедимым. Поэтому Убейдулла пустился в весьма опасное путешествие через занятую еще аглабидами страну и укрылся инкогнито в Сиджильмасе, где никто из Бену Мидрар и не подозревал о его присутствии между ними (292=905). Позже его заключили даже в темницу (вероятно, к концу 295 или началу 296=908). Но Ши'ий одерживал быстро победу за победой, он занял покинутую Зиядет-Аллой Раккаду (1 Раджаб 296=26 марта 909), затем потянулся на запад и овладел Тахертом, столицей Бену Рустем и наконец после короткой борьбы с войсками Мидраритов 7 Зуль Хидаоки 296 (27 августа 909) вступил и в Сиджильмасу. Освобожденный из своего заточения, Убейдулла торжественно вступил теперь в Раккаду 29 Раби II 297 (15 января 910). Немедленно же принял он официально титул аль-Махдия и ╚повелителя правоверных╩ как законный имам и халиф. Аббасидам пришлось поневоле мириться с возникновением наряду с ними халифата Фатимидов, притом с такими широкими притязаниями на исключительное владычество.

Как расправились друг с другом оба этих могучих конкурента, будет изложено в последней главе этой книги. Вернемся теперь снова к сыновьям Зикравейхи. Один из них, Яхья, принял начальство над бедуинами, примкнувшими к карматам. Вскоре присоединились к немуже многие и из Ирака. Дело в том, что проживавшие там карматы возбудили против себя гнев правительства за совершаемые ими беспрестанные грабежи и убийства. Войска Му'тадида вскоре разогнали скопища мятежников, и они перекочевали, забывая умерщвление Абдана, к своим соумышленникам бедуинам. Теперь и Яхья ибн Зикравейхи вздумал выдавать себя тоже за алида, повелел величать себя Аш-Шейх ╚старейший╩ и провозгласил, что верблюд, на котором он восседает, ступает по божьему пути, подобно тому как шествовала во времена Мухаммеда верблюдица Касва (т. I). И стал новый ╚пророк╩ морочить людей, уверяя всех, что у него в разных местах расставлено до 100 тыс. воинов, что они ждут от него только первого сигнала и т. п. Успех как бы спешил оправдать его безграничную самоуверенность. Вблизи Куфы, а затем при Ракке он разогнал в 289 и 290 (902) войска, высланные против него сначала Мутадидом, а по смерти халифа (Раби II 289=апрель 902) сыном и преемником его, Муктафи, и наконец проник в 290 (903) в Сирию. Там управлял именем тулунида Харуна турок Тугдж, отец Ихшида. Два раза подряд карматы жестоко разбивали наместника, а когда наконец подошло к нему на подмогу сильное египетское войско, в первой же стычке Яхья пал. Но брат его, Хуссейн, заступил его место и довершил новое поражение наместника. И этот кармат стал тоже утверждать, что он потомок Алия по имени Ахмед. Вскоре же он принял титул имама, а впоследствии даже стал величаться махдием. Во всяком случае, Хуссейн поступал так с согласия самого гроссмейстера измаилитов, Убейдуллы, который главным образом хлопотал об устранении вмешательства халифа в борьбу Абу Абдуллы с аглабидами и сильно рассчитывал на эту серьезную диверсию карматов. Подчиненные прозвали Хуссейна сахиб ашшамат ╚человек с отметиной╩. Он имел на лице пятно, почитаемое карматами за несомненный признак его прав на имаматство [*18]. Во многих сражениях Тугдж снова был побит, и наконец шайки бунтовщиков осадили его в Дамаске. На этот раз наместник успел откупиться, а карматы потянулись на север, опустошая по дороге всю страну. Ими были разграблены города Химс, Хамат, Ма'арра, Ба'альбек, Саламия. Тех, кто осмеливался им сопротивляться, немилосердно умерщвляли, а жен и детей забирали с собой. Бедуины возликовали, отовсюду стекались они сюда из Сирийской пустыни, толпы карматов росли, а муки несчастного населения множились. Энергичный Муктафи не мог глядеть спокойно на эти ужасные кровавые распорядки; становилось слишком ясно, что тулунидам не справиться с бунтовщиками, и властелин сам двинулся в Сирию с значительным войском. Вначале сыну Зикравейхи удалось внезапным натиском рассеять у Халеба авангард халифа, предводимый Абу'ль Агарром. Но вскоре нестройные толпы ложного махдия были вытеснены постепенно из завоеванной ими страны совокупными, хорошо направленными действиями генералов халифа и тулунида. Не обошлось при этом, конечно, без ожесточенных упорных стычек. Наконец, б Мухаррема 291 (29 ноября 903) Мухаммед ибн Сулейман нанес бунтовщикам при Хамате решительное поражение. Разбитых карматов энергически преследовал Хуссейн ибн Хамдан, и его усилия увенчались пленением ╚человека с отметиной╩ вблизи Евфрата. Главу карматов препроводили в Багдад. Здесь 13 Раби 1291 (3 февраля 904) его подвергли вместе с двумя сообщниками жесточайшей казни. Но карматы все еще не успокаивались окончательно. Войска Муктафи под предводительством Мухаммеда ибн Сулеймана, направленные теперь на Египет, изгнали оттуда окончательно тулунидов (292=905). Но вскоре же, благодаря ужасному своеволию солдатчины, почти вся страна снова возмутилась (конец 292=начало 906) и почти весь Египет отложился от халифа. Большинство военных сил халифата послано было для усмирения этой провинции, а в Сирии в то же время вспыхнул старинный мятеж, раздуваемый третьим сыном Зикравейхи, Алием (293=начало 906). Бедуины, впрочем, не успели еще забыть преподанной им слишком недавно острастки, и, как кажется, число приверженцев кармата было не настолько значительно, чтобы он мог решиться на упорное сопротивление. При первом же появлении ибн Хамдана с небольшим отрядом мятежники быстро рассеялись. Некоторые из них со своим предводителем удалились в Йемен к ибн Хаушебу [*19]. Значительное, таким образом, усиление местных сил карматов поощрило последнего к более широким предприятиям. И действительно, в том же самом году измаилиты овладевают Сан'ой и другими городами. Но продержаться в этом далеко выдвигавшемся пункте они не могли долго. Население не особенно-то сочувствовало их еретическому учению и вскоре возмутилось против новых своих властелинов. Мятежники вынуждены были снова очистить главный город и отступить в наиболее отдаленный уголок провинции. А между тем движение в Сирии снова возобновлялось и принимало теперь довольно широкие размеры. Старик Зикравейхи, который, вероятно, руководил из своего тайного убежища и прежними восстаниями по поручению Убейдуллы, выступает теперь по отстранении трех его сыновей снова, но более рельефно и уже на передний план. Предпринятый Алием поход без достаточной, быть может, подготовки возобновляется с более прочной организацией. На первых же порах удается мятежникам сманить на свою сторону бедуинов кельбитов. Под предводительством Абу Ганима они занимают опять, в союзе с настоящими карматами, часть Сирии, всюду грабя; на этот раз опустошаются области на востоке от верхнего Иордана вплоть до Дамаска. Когда из Ирака подоспел Хуссейн ибн Хамдан с правительственными войсками, проворные бедуины моментально рассыпались в разные стороны и, прежде чем войска успели их нагнать, снова разграбили по дороге Хит на Евфрате. Наконец предводимое Исхаком ибн Кундаджиком войско настигло их на месте их обычной кочевки в пустыне. Долее они уже не были в состоянии сопротивляться, а потому бедуины выдали Абу Ганима и их оставили в покое (293=906). Справиться с иракскими карматами было немного потруднее. Теперь выступает на сцену лично сам Зикравейхи, принимает титул имама, предоставляя другому военное командование над толпой многочисленных и отчаянных мятежников. В окрестностях Куфы становилось, начиная с Зу'ль Хиджжы 293 (сентябрь ≈ октябрь 906), далеко не безопасно, мятежники осмеливаются даже проникать в самый город. А когда вскоре затем в Мухарреме 294 (октябрь ≈ ноябрь 906) потянулись обратно иракские и хорасанские караваны пилигримов из Мекки, карматы стали подстерегать их на окраине пустыни. Завязались жаркие схватки, целые побоища ≈ богомольцы не осмеливались в те смутные времена пускаться в дальний путь не вооруженные с ног до головы. Мятежникам, однако, удалось, частью благодаря пущенному ими в ход вероломству, умертвить большинство не только мужчин, но и женщин, а остальных увлечь с собой в виде добычи. Число убитых достигало во всяком случае, многих тысяч [*20]. Давно уже пора было положить конец всем этим бес-чиниям. Муктафи выслал против мятежников сильное войско под предводительством турецкого генерала Васифа младшего, сына Сувартекина. Поблизости Куфы полководец настиг самого Зикравейхи. Карматы дрались с таким ожесточением, что первый день кончился для обеих сторон без всяких результатов. Когда же на другой день пал смертельно раненный Зикравейхи, мятежники обратились в бегство (Раби I, 294=декабрь 906 или январь 907). Хотя тайная организация карматов, несомненно, продолжала и далее существовать, но с этих пор сирийско-иракская отрасль ее если и не была подавлена окончательно, уже не решалась более в течение долгого времени производить здесь массовые неистовства. Трудно, конечно, уловить настоящую причину этого временного затишья. Наступило оно отчасти вследствие одержанных правительственными войсками побед, а еще скорее, как кажется, благодаря решительному повороту успешных действий Ши'ия в северной Африке. В связи с непрекращавшимися волнениями в Египте Убейдулле казались бесполезными дальнейшие жертвы в восточных провинциях ввиду положительной удачи похода против аглабидов. Задачу же ослабления халифата при помощи беспрерывных на него нападений для подготовки возможности позднейшего завоевания Египта фатимидами взяли на себя отныне карматы Бахрейна. В своей неприступной позиции за буграми арабской пустыни они обладали несравненно более прочным военным базисом, нежели их единоверцы, проживавшие в Сирии или же в Ираке.

Упоминаемый нами раньше Абу Са'ид и его приверженцы, о первых успехах которых при Му'тадиде мы говорили уже выше, были неоспоримо карматами. Сам Абу Са'ид был послан в Персию Курматом главным дай Ирака, а исчезновение последнего и умерщвление Абдана восстановило и его против гроссмейстера измаилитов, проживавшего в Саламии. Но личные его цели, клонящиеся к основанию самостоятельного владычества в Бахрейне, как раз совпадали с видами Убейдуллы, пожелавшего связать руки аббасидам именно в этом направлении. И эта связь взаимных выгод установилась до такой степени прочно, что пока нельзя было и ждать никаких изменений в этих отношениях. И вот, пользуясь тем, что войска Муктафи заняты были многотрудной борьбой с Зикравейхи и его сыновьями, Абу Са'ид прибрал постепенно к своим рукам весь округ Бахрейн. Удалось было находившимся в этой провинции сторонникам правительства еще раз занять Катиф в 290 (903), но это был лишь временный успех. С одной стороны, виды на освобождение из-под строгой ферулы халифа, а также и самое учение измаилитов в том виде, как его усвоили кар-маты, представлялись для бедуинов: одно ≈ слишком заманчивым, а другое ≈ соответствовавшим их наклонностям. Как далеко ушел сам Абу Са'ид в степенях тайной веры, нам ничего неизвестно. Но масса карматов исповедовала, во всяком случае, только официальное вероучение, т. е. вообще признавала махдия и держалась обязательства исполнять все проповедуемое его дай как выражение божественной воли. И это учение, конечно, старательно приноравливалось тут, на арабской почве, к народному характеру. О том, что существенным намерением глав секты было истребление арабского владычества во всех странах вне Аравии, замалчивалось, понятно, самым тщательным образом. Вся полемика направлена была исключительно против владычества аббасидов и суннитской формы ислама; поэтому прилагалось особое старание ввести послабления или даже отменить некоторые неудобные к исполнению предписания религии, дабы чем-нибудь заслужить расположение народное. Молитва, посты и паломничество объявлены были для правоверных необязательными, а употребление вина и брачные союзы с ближайшими родственниками, строго запрещаемые Кораном по образцу еврейского закона, были отныне разрешаемы без дальних околичностей. Все подобное считалось, понятно, правоверными муслимами за нечто омерзительное, и они находили особое наслаждение приписывать карматам сверх всего этого всевозможные гадости, и прежде всего, конечно, коммунизм и общность женщин. Последнее, во всяком случае, было чистейшей напраслиной, да и первое относилось скорее к разделу добычи, установленному издавна самим Мухаммедом (т. I). Достойно всяческой похвалы, однако, то, что можно сказать на основании весьма скудных сведений об истинных отношениях между карматами. Между ними, несомненно, царствовало большое единодушие, черта совершенно не арабская. В особенности этим отличались члены совета управления, заступившие впоследствии единовластие дай. Их демократические воззрения понравились сразу же бедуинам. Но если это замечательное братство не было никоим образом подбором разбойников и убийц, какими представляли их позднейшие историки, то все же, судя по приведенному нами и раньше, а также принимая во внимание вообще характер бедуина, не имеющий ничего общего с истинной гуманностью, можно утвердительно сказать, что в войнах карматов много пролито неповинной крови и совершено не одно дикое, вопиющее дело. Во всяком случае, в первый раз после великих завоевательных войн I столетия (VII) своеобразно организованные сыны пустыни снова выказали блестящим образом превосходство исконной арабской храбрости, сохраненное ими всецело над изнеженными горожанами Ирака. Они засели теперь глубокой занозой на целые 50 лет в живое мясо багдадского халифата. И непрерывные войны, которые они вели против правительства, те опустошения, которые они произвели в провинциях, содействовали более, чем все остальное ≈ слабость правителей, несогласия между визирями и турецкими генералами, ≈ невероятно скорому упадку государства, в той самой форме, как было изложено нами в предыдущей главе.

Лет через десять после 290 (903) весь Бахрейн находился уже во власти карматов. Главный город провинции, Хаджар, был взят после продолжительной осады и разорен до основания. Аль-Ахса (в обыкновенном, сокращенном произношении Лахса) стала резиденцией дай до попытки занять также соседние округа Иемамы и Оман, не имевшей пока успеха. Тем временем гроссмейстер секты Убейдулла вступил в Раккаду как махдий и халиф. Подобно Мансуру, ему захотелось как можно скорее устранить человека, который, собственно, доставил ему власть и во главе своих победоносных берберов казался фатимиду сдишком опасным. В конце 298 (911) пали Абу Абдулла Ши'ий и его брат Абу'ль Аббас, пораженные копьями приспешников Убей-дуллы. Вскоре затем получено было восточными дай от страшного своего гроссмейстера лаконическое извещение: ╚Вы знаете, какое место занимали в исламе Абу Абдулла и брат его Абу'ль Аббас. Но сатана совратил их, а я искупил их грехи мечом. Мир с вами╩. Абу Са'ид не настолько был глуп, чтобы поверить в виновность Ши'ия. Он отлично прозрел манеру обхождения махдия с вернейшими своими слугами и повернулся к нему спиной. За то он тоже пал от руки убийцы (301 = 913/4). Но Убейдулла поостерегся далее вмешиваться в организацию тайного союза на востоке. В данном случае он выказал как бы беспристрастие, назначив сына убитого, Абу Тахира Сулеймана, старшим дай на востоке; благодаря этому карматы остались по-прежнему в подчиненном по отношению к нему положении.

Можно смело назвать Абу Тахира настоящим героем карматизма. Подобно старинному главе хариджитов, Катари, он предводительствовал полчищами вольнолюбивых арабов и походил на своего первообраза главным образом тем, что увлекал своих в бой и мечом, и вдохновенно разжигающей военной песнью. Под его командой карматы стали пугалом для всего халифата. Пользуясь расположением даже тех из бедуинов, которые прямо не примкнули к сектантам, Абу Тахир сумел направить их в 302 (915) на грабеж караванов иракских богомольцев. Положим, новое нападение карматов на Оман кончилось неудачей. Зато в 307 (919/20) налетел Тахир коршуном на Басру, многих переколол, а город разграбил. Поход предпринят был по повелению Убейдуллы, собиравшегося сделать нападение на Египет и желавшего отвлечь внимание халифа в другую сторону. Нашествие повторилось в 311 (923) и имело еще худшие последствия. Побито было пропасть народу, многие бросились со страха в реку и тоже погибли. Карматы угнали с собой массу женщин и детей и овладели несметной добычей. В это самое время наступил в Багдаде министерский кризис, сопровождаемый тоже великими внутренними беспорядками. В 312 (924) стали выслеживать карматы караваны богомольцев и забрали в полон после одной кровавой схватки нескольких весьма почтенных личностей, в числе прочих и хамданида Абу'ль Хейджу. Абу Тахир взял с них обещание, что ему будут уступлены Басра и Ахваз, и освободил плененных. Когда же обещанное пришлось ждать слишком долго, карматы двинулись к концу года в новый поход и дошли до Куфы. Здесь разогнал он только что выступивший в Мекку караван богомольцев и в начале 313 (925) захозяйничал в городе со свойственной ему жестокостью. Весь Ирак пришел в величайшее смятение, жители западных кварталов Багдада бежали за Тигр. Ничтожный халиф Муктадир и его советчики не знали, что и делать; никто не осмеливался более предпринять паломничество в Мекку, ни в этом году, ни в следующем. Наконец вызван был из Азербайджана саджид Юсуф, сын Мухаммеда. Целый год прошел (314=926/7) в самых тщательных подготовлениях, а в следующем (315=927) выступил он против неприятелей. По меньшей мере вдвое сильнейшее правительственное войско было разбито наголову карматами у Куфы, сам предводитель попал в плен. Затем Абу Тахир разорил Амбар, перешел Евфрат и двинулся на Багдад. Наскоро собрали Абу'ль Хейджа и Мунис войско в 40 тыс. человек для при- крытия столицы; раз только осмелились войска халифа напасть на карматов с целью освобождения Юсуфа. Но силы посланного отряда оказались недостаточными, войска были отброшены, а саджида умертвили по приказанию Абу Тахира. Напасть на столицу карматы все же не посмели; лишь частью удавались походы, предпринимаемые им в 316 (928) на некоторые города, расположенные по Евфрату; жители оборонялись с мужеством отчаяния. Зато ему удалось пройтись с огнем и мечом по многим округам Месопотамии, а одновременные восстания иракских карматов, подавляемые с большим трудом, страшно разорили несчастное Междуречье. В 317 (930) Абу Тахир внезапно появился во время празднества богомольцев в самой Мекке. Тысячи пилигримов были убиты, умерщвляли в самом святилище, разграбили город, из Ка'бы был выломан священный черный камень (т. I) и увезен в Лахсу. Намерение было слишком очевидное ≈ пожелали навсегда уничтожить престиж Мекки. Но в результате получилось повсеместное негодование во всем исламском мире, так что сам Убейдулла в одном официальном послании к Абу Тахиру принужден был настаивать на возвращении камня. В тайных инструкциях, вероятно, говорилось иное. Нам известно, что камень оставался в Лахсе до тех пор, пока в 339 (951) не предписано было серьезно фатимидским халифом Мансу-ром возвратить его обратно.

Продолжавшийся упадок халифата, междоусобные войны, возникшие между эмирами, тянувшиеся без конца до и после кончины Муктадира, упрочили еще более могущество карматов, ставшее почти непреоборимым. Бесполезно описывать все отдельные набеги их, продолжавшиеся до самой смерти Абу Тахира (332=944). Вообще, впрочем, свирепость вторжений стала мало-помалу ослабевать. Ибн Ра-ик, братья Баридии, а также Ихшид египетский сочли за лучшее стараться держать опасных гостей в отдалении при помощи уплачиваемой им дани; удалось также за звонкую монету восстановить, начиная с 327 (939), паломничества в Мекку к святым местам. Дела шли довольно долгое время и по смерти Абу Тахира все тем же порядком. Фатимидам предстояло много возни с непокорными берберами. Они оставили восток временно на произвол судьбы, даже не назначали ни одного нового дай. Карматы выбирали себе одного из родственников умершего предводителя, заседавшего в совете управления, заведывавшего вообще весьма успешно всеми делами этого оригинального государства. Влияние совета господствовало в те времена, не оспариваемое никем, над всем полуостровом; в 340 (951) покорен был и Оман. А вне границ Аравии все были довольны, если страшные бедуины довольствовались выплачиваемой им условленной данью. Только с 358 (969) начинает могущество карматов несколько падать вследствие событий, совершившихся в Африке. Описание их потребует особого рассмотрения.

 

Примечания

[*1] Знаменитый роман Гриммельсгаузена из эпохи Тридцатилетней войны.

[*2] Слово значит буквально ╚пахарь╩, соответствуя, таким образом, нашему понятию о крестьянине, конечно, при том положении, какое он занимал на самом деле в Европе к концу Средних веков.

[*3] По-гречески.

[*4] То есть из Бахрейна. Таким образом, в числе первых примкнули к Хабису частью, а быть может, и целыми толпами, бедуины. Впоследствии об этом вполне определенно упоминают и историки, но так было, по всей вероятности, с самого начала восстания.

[*5] Рассказывают, например, про него, что в одной из последовавших битв он сам стрелял из лука беспрерывно, так что из большого пальца засочилась наконец кровь.

[*6] По позднейшему известию, положим, измаилиты отождествляются с партией Мухаммеда ибн яль-Ханафия, но неверность этого воззрения не подлежит никакому сомнению.

[*7] Как видите, сын становится на место отца; Изма'ил умер раньше отца своего, Джафара, а потому место Изма'ила занял сын Изма'ила, Мухаммед. Во всяком случае, Изма'ил, как показано, не исключен из системы, но упоминается как второстепенное лицо.

[*8] А на самом деле, надо полагать, жил он в значительно более поздний период, чем Мухаммед Махдий.

[*9] По Саси 264 (873/4), Еxpose de la religion des Druses, I, Раris 1838, р. С1ХХ1; не то, однако, у Fichrist, ed.Flugel,187,12. Вся исгория возникновения секты, равно как и вышедших из нее фатимидов, дошла до нас почти исключительно по суннитским источниками. Будучи злейшими врагами измаилитов, писатели эти во многом искажают смысл события и вообще ненадежны. Я стараюсь выбрать по возможности наиболее достоверное.

[*10] То есть из Ахваза, столицы Хузистана; таким образом, человек этот был тоже персиянин.

[*11] ╚Одним из его сыновей╩ ≈ так говорится в одном арабском известии, но это мог быть даже и внук. Все данные касательно потомства Меймуна слишком противоречат одно другому, так что трудно сказать что-либо положительное в этом случае. Я позволю себе назвать человека, представляющего собой личность довольно загадочную, меймунидом. Даже насчет Ахмеда неизвестно в точности, был ли он сыном или внуком Абдуллы. Не входя в излишние подробности, будем считать его

[*12] Весьма характернo то обстоятельство, что один из самых достоверных позднейших историков (ибн аль-Асир VII, 311) весьма простодушно сообщает, что наместник Куфы не находил никакого повода предпринять какие-либо строгие меры против карматов и наложил только на них особую дань в 278 году (891/2). Люди же богобоязненные, возмущенные принципами, проповедуемыми сектой, послали донос в Багдад, но правительство со своей стороны не находило причины обратить на это дело особое внимание и оставило жалобу без последствий.

[*13] Весьма вероятно, что по повелению гроссмейстера он был устранен, равно как и Абдан, а впоследствии и Абу Са'ид за свое дерзкое ослушание и вообще выказанное ими неповиновение главе секты.

[*14] Или же двоюродному брату, а по другим источникам даже внуку. В этом последнем случае между правлением Ахмеда и Са'ида должен был занимать пост гроссмейстера отец его.

[*15] Я придерживаюсь положительно этой даты (dе Sасу, Еxpose de la religion des Druses, I, с. ССХУШ), не обращая никакого внимания на опровержения Фурнеля (Les Berbers, II, с. 55). Нельзя же допустить, чтобы ибн Хаушеб не пожелал в течение долгого времени по смерти первых эмиссаров предпринять новой попытки; также и промежуток между Раби 1288 (март 901), времени прибытия к китаме Аш-Ши'ия, по источникам Фурнеля, и, во всяком случае, несомненном отъезде Са'ида из Саламии в первой половине 289, надо сознаться, слишком короток для полного обращения племени китама и уведомления в то же время об этом важном событии в Саламию. Невозможно также объяснить, как это делает Фурнель (II, 67), что Са'ид покинул свое местожительство из опасения преследования его местными властями. Почему же, если это так, он не отправился гораздо ближе, под покровительство сыновей Зикравейхи?

[*16] ╚Рабик╩ (т. е. смиреннейший слуга божий).

[*17] Достаточно будет, я полагаю, привести следующие соображения. Конечно утверждение де Саси (Еxpose, I, с. ССХ1ЛХ), изложенное по свойственной ему манере безусловно, что египетский писатель Макризи совершенно прав, не придавая никакого значения объяснениям аббасидов и их приверженцев, в сущности довольно основательно. В интересе аббасидских халифов, положим, было уронить насколько возможно в общественном мнении фатимидских конкурентов, не пренебрегая при этом даже подлогом. Но ведь историческое существование Абдуллы ибн Меймуна подтверждается уже тем, что независимо от занимаемого им в системе учения измаилитов места помощника седьмого натика (де Гуе, Меm.sur.les Carmates, с. 73) он почитался нисколько не менее и в среде позднейших, а в общих чертах одинаковых с измаилитами по воззрениям, друзов (dе Sасу, Еxpose, I, с. 35). А эти последние как обоготворявшие фатимида Хакима, могут считаться в данном случае без всяких оговорок достоверными свидетелями. Трудно разрешимую дилемму выбора между потомками персидского глазного врача Меймуна и предполагаемым поколением пророка они обходят очень просто, признавая тоже и Меймуна происходящим от Алия, что положительно невозможно. Из этого вытекает неопровержимое положение что официальная генеалогия фатимидов, а следовательно, и самое происхождение их от Алия - чистейшая подделка. Ибо сами изобретатели подлога не решились приобщить сюда же имя Меймуна и таким образом становятся в самое резкое противоречие с преданиями друзов иными словами, со своими же единоверцами. Эти же последние в данном случае согласуются в самом существенном с аббасидскими показаниями (ср. также Абульмахасин II, 445, 2). Dе Sасу (СШ) приводит также что взгляды Макризия тем более кажутся ему основательными что для настоящих алидов, в случае если бы Убейдулла был действительно обманщиком, было бы насущной потребностью сорвать с него маску, дабы через это расчистить самим себе дорогу к власти. Пользуясь данными, почерпнутыми из недавно обнародованных новых источников, мы можем теперь положительно утверждать, что в этом направлении со стороны алидов делаемы были действительно различного рода попытки. Ведь единственно только после укрепления в Египте своего господства насильственным путем муыззу удалось благоразумной щедростью привязать к себе алидов; да здесь и не было для них никакого смысла вооружаться против благожелательствующего принца; было бы это только на руку одним аббасидам и карматам (приводимый же у Wustenfeld, Geschichte der Fatimiden-Chalifen, Goettingen, 1881, с. 119, анекдот неоспоримо аббасидской фабрикации). Также идрисиды в западной Африке считали более выгодным на первых же порах дружить с фатимидами, весьма умно и предупредительно протянувшими им руку. Но в Сирии мы видим уже не то. Проживавшие здесь алиды попытались охранить свои права, вскоре потерпев, положим, неудачу (Wustenfeld, с. 122). Покровительствуемые бундами, они неоднократно протестовали в Багдаде против действительности фатимидской генеалогии (Wustenfeld, с. 143, 197, 237). Тем еще более невероятным представляется второстепенное, отчасти хотя и допустимое предположение, что меймуниды работали с самоотверженной преданностью вначале не для себя, а для алидов, и только в решительный момент отступились от них. Если даже не принимать в расчет совершенно положительных преданий друзов, это невозможно уже потому, что сын Зикравейхи, как мы это увидим впоследствии, тотчас же по отъезде Убейдуллы из Саламии принял сам титул махдия. Алиды никогда не были настоящими руководителями движения. Это станет совершенно ясным из следующего факта. По взятии Саламии карматами произведена была между жившими в городе хашимитами, т. е. Алидами, страшная резня по приказанию Хуссейна Ибн Зикравейхи (Ибн Аль-Асир, VII, 362, 17).

[*18] Ср. ╚печать пророчества╩ у Мухаммеда (т. I).

[*19] То обстоятельство, что тот же самый ибн Хаушеб, который вместе с шиитом Абу Абдуллой сочинил миссию Убейдуллы среди берберов, теперь принимает сына Зикравейхи, не будет ли наилучшим доводом, что даже после отъезда Убейдуллы из Саламии сирийские и иракские карматы продолжали по-прежнему считать себя в некотором роде за его подчиненных, т. е. были именно в таких к нему отношениях, как мной представлено несколько выше.

[*20] Перед нападением карматов насчитывалось, как утверждают, пилигримов в трех караванах 20 тыс. человек. Быть может, это несколько и преувеличено, но добрую половину этого числа, во всяком случае, они могли иметь.

 

Stolica.ru

<< ] Начала Этногенеза ] Оглавление ] >> ]

Top