Труды Льва Гумилёва АнналыВведение Исторические карты Поиск Дискуссия   ? / !     @
Stolica.ru
Реклама в Интернет

Важное звено в цепи связей человека с природой

Ю. К. Ефремов,

доктор исторических наук
Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова

Опубликовано // Природа. ≈ 1971. ≈ N 2. С. 7780.


Дискуссии по статье ╚Этногенез и этносфера

Опубликованные в ╧ 1 и 2 ╚Природы╩ за 1970 г. статьи Л. Н. Гумилева и Ю. В. Бромлея по определению понятия ╚этнос╩ и проблем этногенеза вызвали большой интерес у читателей. Дискуссия по этим вопросам была продолжена в ╧ 8 нашего журнала за тот же год. Ниже публикуются другие поступившие в ╚Природу╩ статьи, а также заключительные выступления Л. Н. Гумилева и Ю. В. Бромлея.

В ходе дискуссии выявились два основных подхода к затронутым проблемам, в одном из которых делается акцент на биологические и психологические факторы, в другом ≈ на социальные. Расхождения между этими подходами частично объясняются различным употреблением самого термина ╚этнос╩ и отражают большую сложность и недостаточную разработанность некоторых проблем. В то же время дискуссия показала возможность и плодотворность комплексного, социобиологического подхода к решению отдельных вопросов.

В целом воздействие биологических факторов на этнические процессы (особенно на этногенез народов), очевидно, не вызывает сомнений. Однако рассмотрение этого вопроса требует осторожности, непременного учета определяющего влияния социально-экономических факторов. Рассмотрение этнической истории вне связи с социально-общественным развитием человечества не только не помогает решению вопроса, но, напротив, затрудняет ее правильное понимание.


Известны две различные модели отражения связей человечества с остальной природой. Одна опирается на удачную для времени своего возникновения, но одностороннюю догадку: ╚Земля ≈ жилище человека╩; другая ≈ на понимание его единства с природой: человечество не вставлено в нее как в футляр и не только заселяет некую жилплощадь, а само представляет необъемлемую составную часть природы. При этом имеется в виду, что перед нами качественно своеобразная, высшая форма существования материи, подчиненная не одним природным, но и общественным законам.

Сторонники трактовать эту проблему по первой модели отстаивают необходимость раздельного изучения ╚жильца╩ и ╚жилища╩, выдвигая на передний план тезис о недопустимости ╚смешения природных и общественных закономерностей╩, о невозможности изучать их связи в пределах единой комплексной отрасли знания. При этом они обходят вопрос, какая же конкретная наука, помимо диалектико-материалистической философии, но на ее базе, полномочна изучать такое связи. Ведь существуют же все-таки не одни случайные совпадения причинно-независимых процессов, но и взаимозависимости между природой и обществом!

Приверженцы второй модели, со своей стороны, не раз подходили к той же проблеме, справедливо уверенные в правоте отправной позиции: такие связи есть, и наука, взявшаяся изучать любые зависимости в ландшафтной среде Земли ≈ география не может пройти мимо исследования взаимоотношений между человечеством и остальной природой. Однако первые попытки изучать эти связи были односторонни и не раз приводили к преувеличениям роли среды в жизни общества, что компрометировало и отправной постулат.

На этой почве в науке развилось целое направление, призывавшее к борьбе с географическими детерминизмом, а наиболее крайние ревнители этой борьбы доходи до недооценки, а то и до полного отрицания значения среды обитания в жизни человечества: так возник левацкий ╚географический нигилизм╩ - индетерминизм.

Мне уже доводилось ≈ и на страницах ╚Природы╩[1], и в сборнике ╚Природа и общество╩[2], и в особенности в научных сборниках Музея землеведения[3] ≈ развивать свои взгляды на необходимости изучения человечества как биосоциального явления и неотъемлемого компонента ландшафтной среды; говорить о соотношении понятий ╚антропосфера╩ (человечество как биомасса) и ╚социосфера╩ (человечество вместе со средой его обитания ≈ культурным ландшафтом и общественными отношениями); утверждать тезис о большом теоретическом и практическом значении единства географии не только как системы наук, но и входящего в эту систему стержневого ствола ≈ общей географии.

Это ≈ решение проблемы с позиций географов, показывающее, что оно плодотворно и для философов. Однако географы все же не могли не ощущать известного одиночества, когда пытались решать проблему ╚природа-общество╩ только со своего природоведческого фланга, обществоведы же ≈ историки, социологи, юристы, экономисты ≈ словно по инерции тяготели к первой модели толкования природно-общественных отношений и не спешили разобраться во всей их сложности и противоречивости.

Теперь такая однобокость в значительной мере преодолена, и философы, юристы, экономисты уже занялись исследованиями взаимоотношений общества и природы, главным образом в плане природопользования. Дело было за историками и социологами. Ощущалась нужна и в более широком подходе к изучению внутренней структуры и динамики природно-общественных отношений.

В этих условиях знаменательно появление серии публикаций, с которыми выступил Л. Н. Гумилев. Он затронул и вскрыл многие прежде недоучитывавшиеся природно-общественные связи глубоко и разносторонне. Гумилев исходит из биосоциального понятия о человечестве, хотя и не применяет этого определения. Антропосфера для него не механическая сумма организмов; она подчинена не одним биофизиологическим, но и биогеографическим законам.

У многих возникает вопрос: а допустимо ли вообще с марксистских позиций учитывать биологические законы применительно к человечеству ,если обществом управляют законы общественные? Не надо, однако, забывать, что марксизм требует изучать любые объективные закономерности, в каких бы формах движения материи они ни проявлялись. Он осуждает лишь механический перенос биологических законов на общество и различные проявления биологизма и ╚социального дарвинизма╩ как попытки отрицать спонтанность развития и смены общественно-экономических формаций, как результат недооценки значения общественных законов, а в ряде случаев ≈ как тормоз революционной борьбы и как подспорье расизма. Применительно к человеческому обществу это правильно и естественно, но к биосоциальному человечеству это относится лишь в пределах его социальной составляющей. На биологическую составляющую человечества и человека как вида и особи продолжают действовать и природные законы. Они не отрицают и не подменяют законов общественных ≈ решающая роль в судьбах общества остается за последними. Объективный учет биологических сторон существования человека ни к какому расизму не приведет и никакой классовой борьбы не затушует. Человечество подчиняется не только общественным, но и природным законам; сосуществование, сопроявление этих законов ≈ неизбежная реальность на все времена, пока существует биологический вид Homo Sapiens и его экологически и биоценотически обусловленные сообщества.

Идея Л. Н. Гумилева о том, что человечеству свойственна дифференциация на такие (или консолидация в такие) группировки, очень плодотворна. Его этносы выступают как прямые эквиваленты биоценотических групп, как своего рода ╚антропоценозы╩, и хотя несут в себе немало социального, но всей историей своего возникновения доказывают отсутствие прямых зависимостей от спонтанных смен общественно-экономических формаций: бывают лишь частные совпадения, обостряющие эффект явления (например, крушение этноса римлян и конец рабовладельческого строя).

В целом ряде случаев (особенно в географических работах), когда объектом исследования оказывается не общество, а биосоциальное человечество, такой подход крайне необходим. Это отнюдь не исключает учета чисто общественных законов. НА некоторых этапах исследования вполне допустимо (а нередко и неизбежно) намеренное методологическое абстрагирование от всей реальной сложности явлений, в частности абстрагирование от природных законов, сосуществующих с общественными. Совсем другое ≈ полное игнорирование роли природных законов, чем нередко грешат и географы, и социологи. По Л. Н. Гумилеву же, этносфера и этногенез служат фоном для спонтанного общественного развития по спирали.

Большая заслуга Л. Н. Гумилева в том, что он смело говорит о значении природных факторов в судьбах человечества, имея в виду не одну природную среду и ландшафт, но и психофизиологические стороны существования людских группировок. Так, вполне правомочно рассматривать стереотип поведения людей, варьирующий в локальных регионах и внутривидовых популяциях, как высшую форму их приспособления к условиям среды. С таким же правом Л. Н. Гумилев говорит о значении биоэнергетических толчков и психофизиологических стимулов в проявлении эмоций и их влиянии на исторические судьбы этносов. Автор вскрывает материалистические основы подсознательной пассионарности, связанной с повышенным энергетическим зарядом, который бывает присущ не только отдельным выдающимся личностям (╚героям╩), но и целым коллективам.

Такая пассионарность ≈ далеко не всегда комплимент и отнюдь не позволяет признать пассионарные состояния этносов биологически ╚высшими╩ - речь здесь идет совсем не о расизме. Л. Н. Гумилев пишет не только о творческих, но и хищнических аспектах этногенеза и этнических миграций. Ведь и деспотические, захватнические, разбойные и тому подобные отрицательные проявления пассионарности, наследуемые в стереотипе поведения и влияющие на судьбы этносов, - исторический факт.

Эмоции, по Л. Н. Гумилеву, не в меньше мере, чем сознание, толкают людей на поступки, которые интегрируются в этногенные и ландшафтогенные процессы. Этносы в динамическом состоянии способны к сверхнапряжениям, а проявлением этих сверхнапряжений бывают то преобразования природы, то миграции (тоже с последующим преобразованием обживаемых мест), то повышенная интеллектуальная, военная, организационно-государственная, торговая и иные виды активной деятельности. Выходит, биологическое вторгается в социальное? Да, но не в порядке механического ╚перенесения законов╩, а как одно из качественно особых слагаемых в социальных судьбах человечества. Энергетическая природа пассионарности преломляется через психические особенности людей, а они-то, в свою очередь, влияют (и не могут не повлиять) на общественные события.

Л. Н. Гумилев противопоставляет пассионариям две группы людей: одну ≈ гармонически уравновешенных, другую ≈ безынициативных, но подвижных ╚бродяг-солдат╩, служащих, как правило, оружием в руках пассионариев. Речь идет вовсе не о коллизии ╚герой ≈ толпа╩. Случаи, когда пассионарий оказывается вождем или пророком, бывают редко (Мухаммед, Наполеон I, Александр Македонский, Аввакум, Ян Гус, Жанна д▓Арк и т. п.), и во многом именно пассионарность помогает проявиться силе и авторитету выдающихся личностей. Но Л. Н. Гумилев справедливо показывает, что еще более важно учитывать пассионарность целых коллективов при вождях, подчас сравнительно уравновешенных, а то и попросту пассивных.

Пожалуй, было бы убедительнее, если бы Л. Н. Гумилев показал пассионарность не только как фон, содействующий этногенезу, но и как процесс, проявление которого само зависит от социально-исторического фона. Ведь проявить себя должным образом могли лишь те пассионарии, которые оказывались выразителями тенденций определенных общественных групп и правильно учитывали конкретные экономические, военные или иные возможности своего времени. Ганнон Карфагенянин, Колумб, конквистаторы, русские землепроходцы, Пржевальский, организаторы космических полетов ≈ все они порождение своих эпох, своих социально-экономических условий, вне которых их природная пассионарность и одержимость выразилась бы в совсем иных формах.

Л. Н. Гумилев не преувеличивает роли среды в этногенезе, когда пишет: ╚Если бы причина возникновения новых народов лежала в географических условиях, то они, как постоянно действующие, вызывали бы народообразование постоянно, а этого нет╩. Добавлю, не только постоянно, но и повсеместно, а сама карта, приведенная в статье, показывает больше белых мест, нежели занятых контурами этногенеза.

Кстати, карта такого типа малодоказательна: на ней нет фона, хотя бы штрихового или точечного, с показом двух-трех степеней контрастности ландшафта, благоприятствующих этногенезу (по Л. Н. Гумилеву, ╚одноландшафтные╩ территории никогда не были местом возникновения этносов). Объективная карта ландшафтных контрастов показала бы, что Субарктика Евразии, по своей природе не менее разнообразная, чем североамериканская, почему-то оказалась для этногенеза непродуктивной. Не рождались, судя по карте Л. Н. Гумилева, этносы и у великих озер Африки, а ведь тут природа не менее разнообразна, нежели у великих озер Америки. А разве природа североамериканских Кордильер монотоннее, чем южноамериканских? Приводимые автором критерии ландшафтного разнообразия выглядят субъективными и не всегда убеждают.

Спорным выглядит утверждение, что в Северной Америке ╚бескрайние леса и прерии не создают благоприятных условий для этногенеза╩. Почему же лесостепь на стыке этих лесов и прерий оказалась бесплоднее евразийской лесостепи? Какого разнообразия не хватило Америке? На карте полуостров Индостан ≈ белое пятно, хотя влажнотропические леса соседствуют здесь с лесами муссонными сухотропическими и саванными; обширны тут были и редколесья. Словом, разнообразие значительное, не беднее, чем в Восточной Европе. Да и так ли уж медленно формировались этносы на дравидийском юге Индостана ≈ тамилы, телугу, малайяли!?

Л. Н. Гумилев различает внешние и внутриэтнические причины развития и гибели этносов, выделяет четыре фазы их бытия ≈ становление, существование, упадок и реликтовое доживание. Но ведь фазы, продемонстрированные в статье на примерах этносов римлян, византийцев и тюрков, проявились при столько сильной роли социально-политических факторов (войны, религиозные конфликты, экономическая конкуренция) и при столько малой увязке с историей ландшафта, что утверждение о первостепенной этногенном значении природно-биологических факторов теряет убедительность: и здесь хотелось бы видеть более точный учет соотношения социальных и природных факторов.

Возможно ли, что в затухающих реликтовых этносах, как пишет автор, вообще прекращается ╚саморазвитие общественного бытия╩? Выходит, тут перестают действовать общественные законы?

Трудно согласиться, что сглаживание этнических различий привело бы вначале к крайне небольшому числу этносов, а затем ╚вообще к исчезновению человечества, ибо последнее состоит из этносов, а они смертны╩. Этот мрачный вывод постулируется без обоснований и не вытекает из предыдущего. Почему стирание этнической раздробленности, вместе, скажем, с уменьшением зависимости человека от различий среды, должно угрожать самому существованию человечества? Значит, спасение людей в этнической пестроте?

С развитием средств транспорта, с повышением подвижности населения, с возможной неоднократной сменой условий среды в течение жизни одного поколения, с полной возможностью, живя в Субарктике, питаться не только олениной, но и привозными ананасами ≈ будут смягчаться и биоценотические зависимости этносов, а человечество как таковое от этого не исчезнет. Сегодняшняя этносфера дифференцирована, мозаична, но почему не допустить, что в будущем, пусть далеком, она может стать монолитной и все же останется формой существования человечества, биоценотически связанного с природой в целом? Этносы смертны, но этносфера может существовать и как единый этнос, и сроки ее гибели не обязательно связывать с утратой мозаичности.

Примечания

[1] Ландшафтная сфера нашей планеты. ╚Природа╩, 1966, ╧ 8.

[2] Ландшафтная сфера и географическая среда. Сб.: Природа и общество, М., ╚Наука╩, 1968.

[3] Опыт классификации географических наук. Сб.: Жизнь Земли, 1964, ╧ 2; География и пространство, 1965, ╧3; Обоснование общегеографических связей в ландшафтной сфере Земли для экспозиции в Музее землеведения, 1969, ╧5.

 

Stolica.ru

<< ] Начала Этногенеза ] Оглавление ]

Top